ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение и почувствовала, как медная ласточка в кармане снова впилась в ладонь.

— Ты не поедешь одна, — сказал Роман.

— Он написал мне.

— Именно поэтому.

— Если мама действительно подписала бумаги, её могут арестовать.

— А если Грегори заманивает тебя, ты можешь исчезнуть вместе с ним.

Эдвард уже набирал номер следователя. Маргарет стояла у окна, прижимая ладонь к стеклу. Внизу серый автомобиль выезжал из ворот.

— Он забрал что-то из сейфа, — сказал я. — Что именно?

Роман посмотрел на Эдварда.

Адвокат помрачнел.

— Оригинал учредительного соглашения. И резервный ключ от архива.

— Зачем ему старые бумаги?

— Чтобы доказать, что контроль над компанией принадлежит ему, — ответил Роман. — Или чтобы уничтожить единственный документ, который это опровергает.

Телефон зазвонил снова.

На этот раз звонил отец.

Я включила громкую связь.

— Сэди, где ты?

— В безопасности.

— Тебе нужно немедленно вернуться.

— Уже поздно приказывать.

— Ты не понимаешь, что происходит. Грегори украл документы и собирается уехать.

— Почему ты не остановил его?

В трубке повисло тяжёлое дыхание.

— Он мой сын.

Эти четыре слова прозвучали честнее всего, что отец говорил мне за двадцать четыре года.

— А я кто?

— Ты моя дочь.

— Только когда тебе нужно было расплатиться по долгам.

— Я ошибся.

— Нет, папа. Ты сделал выбор.

Он начал что-то говорить, но я отключила звонок.

Через десять минут в кабинет вошёл следователь с двумя сотрудниками. Он представился Олегом Ветровым и попросил меня рассказать всё с самого начала. Я говорила почти час: о переводах, о поддельных подписях, о записи, о том, как отец предложил меня Роману.

Олег слушал, не перебивая.

Когда я закончила, он спросил:

— У вас есть запись разговора в кабинете?

— Нет.

— Но у Романа есть запись встречи с вашим отцом.

— Да.

— Тогда нам нужно, чтобы вы приехали с нами.

Роман шагнул вперёд.

— Она не обязана ехать одна.

— И не поедет одна, — ответил следователь. — Но вы тоже будете давать показания.

Через час мы приехали к дому Миллеров. Полиция уже перекрыла подъезд. На мокром газоне лежали раздавленные листья, а у парадного крыльца стоял чемодан Грегори.

Отец сидел в кабинете. Он выглядел старше на десять лет. Мама была рядом, без макияжа, с распущенными волосами.

— Где он? — спросила я.

— Уехал через гараж, — ответил отец.

— Куда?

— Не знаю.

Следователь включил запись с камеры дома. На экране Грегори проходил мимо кабинета, держа в руке чёрную металлическую коробку.

— Смотрите внимательнее, — сказал Олег.

Грегори остановился у двери. Он говорил по телефону, не замечая камеры.

— Сэди всё подпишет, если надавить на её чувство вины, — произнёс он. — Отец отдаст ей компанию, когда поймёт, что выбора нет.

Я услышала собственный голос на старой записи, которую Грегори включил на телефоне. Это был разговор двухмесячной давности.

— Если компания не выдержит, я подам заявление сама, — говорила я. — Нельзя скрывать долги.

— Ты уничтожишь семью, — отвечал Грегори.

— Я пытаюсь спасти людей.

— Нет. Ты хочешь отнять у меня всё.

На экране он усмехнулся и добавил:

— Тогда я сделаю так, чтобы все поверили, что ты украла деньги.

Грегори сам записал эти слова. Сам сохранил файл. Сам оставил его в коробке, которую украл из сейфа.

Олег выключил звук.

Отец прикрыл глаза.

— Я не знал, — прошептал он.

— Ты знал достаточно, чтобы отдать меня ему, — сказала я.

Мама подняла голову.

— Сэди, я хотела защитить вас обоих.

— Ты поставила подпись.

— Я боялась.

— Я тоже боялась. Но меня никто не защищал.

В этот момент у следователя зазвонил телефон. Он выслушал сообщение и посмотрел на Романа.

— Грегори задержали на вокзале. У него нашли оригиналы документов, резервный ключ и паспорт на другое имя.

Отец тяжело сел в кресло.

— Он собирался бежать?

— Да, — ответил Олег. — И оставил в машине письмо.

Письмо было адресовано мне.

Я открыла его уже в полицейском управлении, за металлическим столом под слишком яркой лампой. Бумага пахла табаком. Почерк Грегори был ровным.

«Ты всегда думала, что отец не любит тебя. Ошибаешься. Он просто понимал, что тебя невозможно контролировать. Поэтому я решил сделать это за него».

Ниже стояла подпись.

Я сложила письмо.

— Мне не нужно знать остальное.

Роман сидел напротив. Он не пытался забрать у меня лист.

— Уверена?

— Да.

— Почему?

Я посмотрела на своё отражение в тёмном окне.

— Потому что впервые его слова ничего обо мне не меняют.

Дальше всё произошло быстро.

Счета компании заморозили.

Грегори предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов и хищении средств.

Мама заключила соглашение со следствием и признала, что подписывала бумаги по просьбе мужа.

Отец потерял контроль над компанией. Суд обязал его продать дом, яхту и большую часть имущества, чтобы возместить ущерб кредиторам.

Роман не забрал «Миллер Девелопмент». Он отказался от права на управление после того, как аудит подтвердил мою жалобу. Деньги, которые он дал компании, вернули ему из проданных активов.

— Ты можешь возглавить восстановление, — сказал Эдвард спустя месяц.

Мы сидели в маленьком офисе над пекарней в Олбани. Под окном гудели автобусы, а на столе стояла чашка кофе с отпечатком помады Маргарет.

— Я не хочу быть похожей на отца.

— Тогда не будь похожей. Будь лучше.

Я согласилась.

Через три недели я сняла квартиру над книжным магазином. Комната была маленькой, но утром в неё входило солнце. В кухне помещался только один стул, а батарея стучала по ночам, однако я впервые могла оставить кружку на столе и не думать, кто её передвинет.

Я начала работать финансовым консультантом для небольших строительных фирм. Люди приходили ко мне с папками и тревожными лицами. Я не заставляла их чувствовать себя глупыми. Я объясняла цифры столько раз, сколько требовалось.

По вечерам Маргарет приносила суп. Роман иногда звонил, но никогда не спрашивал, почему я не отвечала сразу.

Он просто говорил:

— Ты ела?

И я отвечала:

— Теперь да.

Прошло четыре месяца.

Первый снег выпал в воскресенье. Я сидела на подоконнике и смотрела, как белые хлопья оседают на вывеске книжного магазина.

На холодильнике висел рисунок, который прислала мне мама из центра временного проживания. На нём были три фигуры, стоящие под одним жёлтым зонтом. Раньше я бы назвала это попыткой вызвать жалость. Теперь просто положила рисунок в рамку.

Она всё ещё оставалась моей матерью.

Но больше не была моим домом.

В тот же день пришло сообщение от отца.

«Я продал дом. Осталось немного денег. Если ты позволишь, я хотел бы увидеться. Нам нужно поговорить как семье».

Я читала его несколько минут.

Потом набрала ответ.

«Мы можем поговорить, когда ты перестанешь называть семьёй людей, которых готов отдать за долги. Сейчас я не готова. Прошу больше не приезжать без предупреждения».

Он ответил почти сразу.

«Я горжусь тобой».

Я закрыла сообщение.

Раньше эти слова могли бы спасти мой день.

Теперь они просто остались словами.

Вечером Роман заехал за мной. Мы пошли в маленькое кафе напротив вокзала. На улице хрустел снег, а медная ласточка лежала в моём кармане.

— Ты всё ещё носишь её? — спросил он.

— Всегда.

— Она сломана.

— Я тоже была.

Роман остановился.

— Была?