ЧАСТЬ 4 — Я застала сына у задней двери рядом с бесчувственной няней, но после одной фразы мальчика его жена перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Но мой сын ещё не знал, что худшая новость ждала его не в больнице, а в его собственной квартире.

Через десять минут туда приехала следственная группа.

Сын звонил всем, кому мог.

— Мама, отзови заявление.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Теперь понимаю лучше, чем раньше.

Его адвокат приехал в больницу около полуночи. Он был в дорогом пальто, с мокрыми плечами и кожаной папкой, которую всё время прижимал к груди.

— Елена Сергеевна, давайте решим это без шума.

— Вы только что угрожали мне по телефону.

— Я не угрожал. Я предупредил о возможных последствиях.

— В записи слышно другое.

Он посмотрел на сына.

— Вы сказали, что у вас есть согласие матери?

Сын открыл рот, но не ответил.

Адвокат медленно закрыл папку.

— Тогда я больше не могу вас представлять.

— Что?

— Вы скрыли от меня существование черновика доверенности и фотографии документов. Я не буду участвовать в этом.

Сын схватил его за рукав.

— Вы не можете просто уйти.

Адвокат высвободил руку.

— Могу. И сейчас именно это сделаю.

Лидия сидела у стены, обхватив себя руками. Её белая блузка испачкалась о дверной косяк, и на воротнике осталась тонкая полоса серой пыли.

В два часа ночи полицейские привезли из квартиры коробки с документами, ноутбук и пластиковый стакан из кухни. Вика уже дала разрешение на медицинское исследование. Врачи подтвердили: в напитке было сильное успокоительное, не предназначенное для неё.

Утром следователь показал мне найденные записи с домашней камеры.

На первой записи Лидия стояла у кухонного острова и наливала что-то в стакан.

На второй мой сын закрывал шторы.

На третьей они вместе выносили вишнёвую сумку Вики к машине.

Затем включилась запись звука.

— Если она очнётся, скажешь, что сама упала, — говорила Лидия.

— А если мама приедет?

— Увезём её до этого.

Я смотрела на экран и слышала собственный голос внутри головы: «Я доверяла тебе».

Сын сидел напротив. До этого он всё ещё пытался держать лицо, но теперь его плечи опустились.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он.

— Но ты хотел, чтобы вышло иначе.

— Я думал, что смогу всё вернуть.

— Деньги?

Он промолчал.

— Или квартиру?

Сын закрыл глаза.

Вика провела в больнице три дня. У неё кружилась голова, но она уже могла разговаривать. Я каждый вечер приносила ей суп и чистую одежду. Она долго извинялась.

— Вы не должны мне ничего, — сказала я.

— Я должна была раньше позвонить вам.

— Ты сделала то, что могла.

— Я боялась потерять работу.

— А я боялась потерять сына. Мы обе ошиблись в одном человеке.

Артём тем временем временно жил у меня. В первую ночь он проснулся от кошмара и спросил, не придёт ли отец за ним.

— Нет, — ответила я.

— Ты уверена?

— Теперь у нас есть замок, полиция и правда.

Он кивнул, но не улыбнулся.

Следствие длилось несколько недель. Сына задержали по обвинению в краже, подготовке мошенничества и подделке документов. Лидию обвиняли в том, что она подмешала препарат и помогала скрыть преступление.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не хотелось видеть их лица.

Но однажды меня попросили прийти на очную ставку. В небольшой комнате поставили два стула напротив друг друга. На столе лежал планшет с записью.

Следователь включил звук.

— Если мама увидит перевод, нам конец.

Голос сына.

Мой сын.

Он услышал себя со стороны и побледнел.

— Вы это говорили? — спросил следователь.

Сын посмотрел на меня.

— Я был напуган.

— А я была вашей матерью, — ответила я. — Вы могли просто попросить помощи.

— Ты бы отказала.

— Возможно.

— Поэтому я сделал то, что должен был.

Я впервые увидела в нём не взрослого мужчину, не отца Артёма и не человека, которого когда-то держала за руку в детской поликлинике. Я увидела мальчика, который решил, что чужая жизнь существует только для его спасения.

И вдруг мне стало не страшно.

Мне стало пусто.

После заседания я вернулась в квартиру и открыла комнату, где хранила документы. Полки были почти пустыми. Сын забрал папки, когда искал мой паспорт и договор на квартиру. На столе осталась только фотография Артёма в первом классе и деревянная сова, оторванная от кармана моей кофты.

Я пришила её обратно сама.

Через два месяца квартиру официально опечатали для следственных действий, а потом вернули мне. Я сменила замки, закрыла все счета и перевела накопления на отдельный счёт, доступ к которому был только у меня.

Артём продолжал жить со мной.

В марте он начал ходить к школьному психологу. По вечерам мы вместе готовили ужин. Он резал хлеб слишком толстыми ломтями, а я делала вид, что не замечаю.

— Бабушка, а папа когда-нибудь станет хорошим? — спросил он однажды.

Мы сидели на кухне. За окном таял первый снег.

Я положила нож на доску.

— Я не знаю.

— Ты больше его не любишь?

— Люблю. Но любовь не значит, что я должна позволять ему причинять вред.

Артём долго смотрел на кружку.

— Значит, можно любить и всё равно закрыть дверь?

— Иногда только так и можно спасти себя.

Он кивнул и нарисовал на салфетке дом с двумя окнами. На крыше стояла маленькая сова.

Весной я устроилась работать в библиотеку неподалёку. Мне нравилось открывать двери утром, слышать шелест страниц и видеть, как дети выбирают книги. Впервые за много лет я не проверяла телефон каждые пять минут.

Вика тоже поправилась. Она начала учиться на фельдшера и иногда заходила к нам после занятий. Артём называл её «тётей Викой», а она каждый раз приносила ему новую закладку.

Однажды в июне на мой телефон пришло сообщение от сына.

«Мама, я всё понял. Дай мне один шанс. Я могу вернуться домой, когда выйду».

Я прочитала его дважды.

Потом набрала ответ.

«Дом не место, куда возвращаются после того, как разрушили его. Я желаю тебе изменить свою жизнь, но жить ты будешь не со мной».

Он ответил почти сразу.

«Ты действительно от меня отказалась?»

Я посмотрела на Артёма. Он сидел у окна и раскрашивал сову жёлтым карандашом.

— Нет, — сказала я вслух, хотя сын не мог меня услышать. — Я отказалась от страха.

После этого я заблокировала его номер.

В тот вечер мы с Артёмом вышли на балкон. Ветер шевелил занавеску, а на карнизе лежала та самая маленькая деревянная сова, которую я пришила к кофте и потом сняла, когда ткань совсем износилась.

Артём взял её в ладонь.

— Оставим её здесь?

— Оставим.

— Чтобы она охраняла дом?

— Чтобы напоминала, что мы его не отдали.

Он поставил сову на подоконник. Внизу зажглись окна соседних домов, одно за другим.

Я впервые за долгое время услышала тишину и не испугалась её.

Дом остался нашим.