ЧАСТЬ 4

— Эмма Рид? Надеюсь, ты ещё не рассказала Доминику, что в шкатулке твоей матери есть второй ключ…

Связь оборвалась.

Доминик смотрел на меня, уже понимая, что случилось.

— Шкатулка у тебя дома?

— Да.

— Тогда мы едем.

— Ты не можешь даже нормально стоять.

— А Виктор может добраться до неё раньше нас.

Он схватил телефон, но пальцы дрожали.

— Позвони Марку.

— Кому?

— Моему адвокату. Скажи, что я жив и что у нас есть запись.

Он набрал номер сам.

— Марк, слушай внимательно. Виктор предал меня. У него люди в полиции и в охране клиники. Мне нужны все копии документов Елены и немедленная защита Эммы.

В трубке ответили коротко и жёстко. Доминик побледнел.

— Нет, я не подпишу передачу счетов.

Пауза.

— Тогда ты больше не мой клиент? — спросил он.

Ещё пауза.

— Понимаю.

Он положил телефон.

— Адвокат отказался?

— Он испугался.

— Наконец-то кто-то в этой истории сделал разумный выбор.

Доминик почти улыбнулся, но улыбка сразу исчезла.

— Ты можешь уйти сейчас.

— И оставить тебя на больничной койке?

— Ты уже сделала больше, чем должна была.

— Я ещё не закончила.

Мы выехали из клиники через запасной гараж. Доминик сидел рядом со мной, бледный, с рукой на перевязанном бедре. Ветер бил в лобовое стекло, дворники с трудом убирали мокрый снег.

У моего дома на окраине никого не было видно.

Это напугало меня сильнее, чем если бы у подъезда стояла машина.

— Свет не горит, — сказал Доминик.

— Я оставила его включённым.

Мы вошли через заднюю дверь. В квартире пахло лавандовым мылом и холодным металлом. Я сразу увидела открытую шкатулку на кухонном столе.

Крышка была сломана.

Внутри лежала старая фотография, две засохшие веточки розмарина и маленький латунный ключ. Второго ключа не было.

— Он забрал его, — прошептала я.

Доминик взял фотографию. На ней моя мать стояла рядом с молодой Еленой Вейл. Между ними был мальчик лет семнадцати — Доминик, ещё худой, с испуганным взглядом.

На обороте рукой моей матери было написано: «Он не виноват. Но однажды ему придётся узнать».

Доминик долго смотрел на эти слова.

— Я всю жизнь думал, что мать презирала меня за смерть брата.

— Она боялась, что Виктор использует тебя.

— А я позволил ему.

В гостиной вдруг включился телевизор. Мы оба вздрогнули.

На экране шла запись с камеры из подвала. Виктор сидел перед объективом, держа в руке второй ключ.

— Доминик, ты всегда был слабее, чем думала твоя мать. Подпиши передачу организации, и Эмма останется жива. Откажешься — я покажу ей, сколько людей погибло по твоему приказу.

Доминик смотрел на экран, не двигаясь.

Я заметила, как его лицо меняется. Не от угрозы. От голоса.

— Ты слышишь? — спросила я.

— Да.

— Это твои слова?

Виктор включил другую запись. На ней Доминик, молодой и злой, отдавал приказ наказать человека, которого считал предателем. Голос был хриплым, почти незнакомым.

— Уберите его из города. Если сопротивляется, пусть исчезнет.

Запись закончилась.

Доминик опустился на стул.

— Я сказал это.

— Ты думал, что он убил Ноя.

— Это не оправдание.

— Нет.

— Ты должна ненавидеть меня.

— Я ненавидела тебя двадцать лет. Но теперь хочу знать, кем ты станешь после того, как услышал себя.

Виктор позвонил снова. На этот раз я включила громкую связь.

— Последний шанс, — сказал он. — Завтра в полдень ты подпишешь бумаги на складе у реки. Один. Иначе Эмма умрёт.

Доминик ответил спокойно:

— Приводи всех своих людей.

— Ты торгуешься?

— Нет. Я назначаю тебе место, где закончится твоя власть.

Виктор рассмеялся.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь мне угрожать?

— Нет, Виктор. Я впервые говорю с тобой без страха.

Мы не пошли на склад одни.

Пока Виктор готовил ловушку, Доминик передал запись государственному следователю, который много лет собирал дело против его организации. Моя мать оставила не только кассету. Второй ключ открывал ячейку в старом банке, где хранились счета, фотографии и письма Виктора.

В ячейке лежало всё.

Список подкупленных полицейских.

Переводы денег.

Приказы о похищениях.

И письмо Елены, написанное за день до смерти.

«Доминик, если ты это читаешь, значит, Виктор уже забрал у тебя слишком много. Не мсти ему. Отдай правду тем, кто сможет остановить его».

На следующий день склад окружили люди следствия.

Виктор приехал с шестью вооружёнными людьми. Он был уверен, что контролирует всё: охрану, камеры, выходы и самого Доминика.

Но камеры уже передавали разговор в прямую трансляцию.

— Подпиши бумаги, — сказал Виктор, бросая на стол папку.

— Сначала скажи, кто убил Елену.

Виктор усмехнулся.

— Твоя мать умерла из-за собственного упрямства.

— Кто убил Ноя?

— Твой мальчишка сунулся не туда.

Я стояла за перегородкой и сжимала в руке медальон Доминика. Он попросил меня оставить его у себя до конца встречи.

— Ты убил их обоих, — сказал Доминик.

— Я сделал то, что было нужно. А ты потом сам подписал все приказы.

Доминик закрыл глаза.

— Повтори.

— Что?

— Повтори, что я подписал.

Виктор не заметил, как за его спиной открылись двери.

— Ты был удобным мальчиком, Доминик. Я дал тебе власть, а ты думал, что она твоя.

В зал вошли следователи.

Виктор резко обернулся и потянулся к оружию, но его сбили с ног прежде, чем он успел достать пистолет.

Остальные люди бросили оружие.

Доминик не двигался.

Он слышал собственные слова с записи, слышал признание Виктора и смотрел на наручники, которые защёлкнулись на руках человека, державшего его двадцать два года.

Когда Виктора увезли, Доминик подошёл ко мне.

— Ты свободна, — сказал он.

— От чего?

— От меня. От этой истории. От всего.

— А ты?

— Мне придётся ответить за то, что я сделал.

Он не просил прощения.

И именно поэтому я впервые поверила, что он действительно понял.

Через две недели Доминик сам дал показания. Несколько обвинений против него сняли после проверки приказов, но за другие он понёс ответственность. Его организация распалась. Люди, которые годами боялись его имени, наконец перестали опускать глаза.

Я не ходила на заседания.

Мне больше не нужно было видеть, как он теряет власть.

Я уже видела, как он впервые отказался от неё сам.

Весной я переехала в маленький город у залива и устроилась помощницей в реабилитационный центр. Там пахло кофе, свежей краской и мокрыми куртками посетителей. Я снова училась работать с людьми, не ожидая от каждого шага беды.

По вечерам я звонила Доминику.

Иногда он отвечал сразу.

Иногда мы молчали.

Он начал помогать центру деньгами, но я попросила не ставить его фамилию на стене. Он согласился.

Через четыре месяца он приехал лично.

На нём была простая тёмная куртка, без дорогих часов и охраны. В руках он держал рисунок, который я отправила ему по почте: два человека стояли у моря, а между ними был маленький серебряный круг.

— Это медальон? — спросил он.

— Да.

— Почему он такой маленький?

— Потому что дети рисуют всё важное маленьким. Чтобы не потерять.

Он улыбнулся.

Мы сидели на деревянной скамье до первого снега.

Перед уходом Доминик достал телефон.

— Виктор подал апелляцию. Его адвокат передал мне письмо. Он предлагает тебе деньги и просит забрать показания.

— Ты принёс его?

— Да.

— Тогда сожги.

Доминик кивнул.