ЧАСТЬ 4 — Я вошла не в тот номер после благотворительного бала, а утром мужчина с пистолетом заставил меня лгать полиции — и побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я вырвала телефон из руки Доминика.

— Это невозможно. Брошь всё время была у меня.

Я посмотрела на стол. Латунная птица лежала рядом с подписанным соглашением.

На фотографии Восс держал не мою брошь. Это был второй кулон, почти такой же, только с гладким крылом.

Доминик уже набирал номер.

— Данте, подними людей к больнице. Никого не пугать. Никого не трогать без приказа.

— Она под охраной, — ответил Данте.

— Теперь она под двойной охраной. И проверь, кто подписал пропуск Восса.

Он положил трубку и вызвал адвоката.

— Не звони Рэйберну, — сказала я.

— Я и не собирался.

Через минуту на связи появился Илья Морозов, адвокат семьи Кастилль. Его лицо было усталым, а за спиной виднелись полки с толстыми папками.

— Мне сообщили, что у нас запись, — сказал он.

— У нас запись, на которой ваш клиент скрывает свидетеля, — ответила я.

— Мисс Хендерсон, если вы хотите расторгнуть соглашение…

— Я хочу, чтобы вы передали запись федеральным следователям. Немедленно.

Илья перевёл взгляд на Доминика.

— Вы согласны?

— Да.

— Тогда я больше не могу представлять вас в части сделки с мисс Хендерсон. Здесь конфликт интересов.

Доминик даже не моргнул.

— Передайте материалы.

— И ещё. Я не буду оформлять никакой фиктивный брак, помолвку или другой спектакль. Она не ваша собственность.

В комнате стало тихо.

Доминик медленно кивнул.

— Я понял.

Это был первый раз, когда кто-то сказал ему «нет», а он не попытался уничтожить человека за это.

Через двадцать минут мы сидели в закрытой комнате отеля перед двумя федеральными следователями. На стене висела репродукция старого чикагского моста, а на столе остывал кофе, пахнущий пережжёнными зёрнами.

Запись включили снова.

Теперь у неё был звук.

Мы услышали, как Восс сказал Рэйберну:

— После выстрела все подумают на Кастилля.

— А девушка?

— Она ничего не вспомнит. Если вспомнит, исчезнет вместе с матерью.

Я вцепилась пальцами в край стола.

На записи Рэйберн рассмеялся.

— Доминик сам приведёт её к нам. Он всегда считает, что контролирует комнату.

Доминик сидел рядом неподвижно. Но я видела, как побелели его костяшки.

Следователь остановил видео.

— Мисс Хендерсон, готовы дать показания?

Я посмотрела на Доминика.

— Да.

— Даже если это разрушит семью Кастилль?

— Она разрушилась не из-за меня.

Доминик повернул голову.

— Я не стану просить тебя защищать меня.

— Хорошо. Потому что я больше не буду лгать за вас.

— И не должна.

В тот же вечер мою мать перевели обратно в палату. Лечение оплатил независимый фонд, созданный федеральными следователями для защиты свидетелей. Доминик не позволил записать платёж на свой счёт.

А Рэйберн исчез.

Не навсегда. Просто до того момента, когда федеральные агенты вошли в его дом с ордером.

Восса нашли в гараже на окраине города. Он пытался уехать по поддельным документам, но на его запястье всё ещё висели часы, отражавшиеся в записи с камеры.

Доминик тоже не избежал последствий. Следователи изъяли его счета, проверили сделки и допросили каждого человека из его окружения. Некоторые обвинения были сняты, другие остались. Впервые за много лет Кастилль не мог решить проблему одним звонком.

Ночью он позвонил мне.

— Я не знал, что Восс добрался до больницы, — сказал он.

— Теперь знаете.

— Я хотел защитить тебя.

— Вы хотели контролировать меня.

На другом конце повисла пауза.

— Возможно, сначала это было одно и то же.

— Для вас — возможно. Для меня — нет.

Он ничего не ответил.

Через неделю следователи показали ему запись целиком. Не отрывок, не монтаж, а все сорок две минуты, в которых он говорил мне: «Скажешь правду — похоронишь мать», а потом заставлял меня улыбаться перед полицейскими.

Он услышал собственный голос со стороны.

На середине просмотра Доминик снял часы и положил их на стол.

— Я звучал как мой отец, — сказал он.

— Вы звучали как человек, который привык считать страх доказательством власти.

— А кем я был для тебя?

Я подумала о стволе у горла, о его ладони возле моего лица, о том, как он встал между мной и Рэйберном.

— Сначала опасностью. Потом человеком, который впервые понял, что опасность — это не судьба.

Он опустил глаза.

После ареста Восса его люди освободили мою маму от наблюдения. Она всё ещё была слабой, но уже могла сидеть у окна и ругаться на больничный чай.

Однажды утром я пришла к ней с апельсином.

— Ты всё-таки подписала договор с мафиози? — спросила она.

— Временно.

— И как он?

— Слишком высокий. Слишком самоуверенный. Очень плохо умеет просить прощения.

Мама улыбнулась.

— Значит, живой.

Я рассмеялась, хотя глаза защипало.

Через три месяца я уехала из Чикаго. Не навсегда, но достаточно далеко, чтобы просыпаться без звука лифта за дверью.

Я поселилась в Милуоки и устроилась координатором в небольшой центр помощи пациентам, которым не хватало денег на лечение. Теперь я проверяла каждую ключ-карту дважды. Перед сном закрывала дверь на засов. Кофе пила только после еды.

Мама переехала ко мне в июле.

В её комнате стояла жёлтая лампа, на подоконнике рос базилик, а на холодильнике висел рисунок, который она сделала в больнице: две птицы, одна с целым крылом, другая — с надломленным.

— Это мы? — спросила я.

— Нет, — ответила мама. — Это ты и твоя новая жизнь. Она сначала тоже будет немного кривая.

Я прикрепила рисунок магнитом к холодильнику.

В сентябре пришло письмо от Доминика. Без дорогой бумаги, без печати семьи, без угроз. Всего несколько строк.

«Я больше не управляю компаниями, как раньше. Часть имущества продана, часть передана фонду. Я прохожу лечение от бессонницы и впервые за много лет не ношу оружие в доме. Если однажды ты захочешь поговорить, я отвечу. Если нет — я пойму».

Внизу стояла подпись.

Я не ответила.

Через две недели пришло второе сообщение.

«Я не прошу вернуть прошлое. Только разрешить мне поблагодарить тебя лично».

Я набрала ответ и долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Не возвращайтесь. Я больше не живу там».

Это не было жестокостью.

Это было правдой.

В первый день ноября выпал снег. Я стояла у окна, пока мама спала в соседней комнате. На кухне пахло корицей и горячим молоком. За стеклом город медленно становился белым.

Я сняла с пальто латунную брошь и положила её на подоконник.

Надломленное крыло поймало свет.

Когда-то я держалась за неё, чтобы не бояться.

Теперь мне не нужно было держаться.

Я открыла окно, впустила холодный воздух и впервые не оглянулась на дверь.

Латунная птица осталась на снегу, но я пошла дальше.