ЧАСТЬ 4

— Кто передал ей эту запись? — спросил я.

Адвокат не ответил сразу.

Ветер шевелил бумажную звезду на окне, а из дома доносилось тихое покашливание Маркуса.

— Запись пришла с анонимного номера, — сказал он. — Но это не главное.

— Тогда что?

— В конце файла есть ещё несколько секунд. Там слышен голос человека, который включал диктофон.

Он нажал воспроизведение.

Сначала прозвучал мой голос — холодный, усталый, несправедливый.

«Если Анджела хочет уйти, пусть уходит. Я не стану удерживать человека, который больше не хочет быть частью моей семьи».

Потом раздался шорох.

И тихий мужской голос:

— Отлично. Теперь он сам признал, что она ему никто.

Я узнал голос сразу.

Это был Виктор Лейн, управляющий нашей семейной компанией. Человек, которому я поручил заниматься документами благотворительного фонда Елены.

— Он хотел убрать Анджелу? — спросил я.

— Не просто убрать, — ответил адвокат. — Он подал в фонд ложные счета на лечение Маркуса, чтобы потом обвинить вас в незаконном использовании средств. А когда Анджела отказалась подписывать бумаги, решил представить её ненадёжной опекуншей.

Я почувствовал не ярость, а усталость.

Как будто все эти годы держал в руках слишком тяжёлый чемодан и только сейчас понял, что мог поставить его на землю.

Виктор позвонил через минуту.

— Майкл, нам нужно спокойно обсудить ситуацию.

— Обсудим в кабинете.

— Не стоит делать поспешных выводов.

— Ты уже сделал достаточно выводов за меня.

Он приехал в поместье через час. На нём был безупречный костюм, но воротник рубашки врезался в шею. В руках он держал кожаную папку.

Анджела сидела в гостиной рядом с Маркусом. Зои ползала по ковру и снова хмурила маленькие брови, точно копируя меня.

Виктор посмотрел на неё и впервые за много лет не улыбнулся.

— Майкл, я действовал в интересах компании.

— Ты подделал счета.

— Я обнаружил, что Анджела скрывала медицинскую информацию.

— Ты прослушивал мой кабинет.

— Это была случайная запись.

— А голос на ней случайно сказал, что хочет использовать мои слова против меня?

Виктор замолчал.

Я включил запись.

Она прозвучала в гостиной целиком.

Мой собственный голос наполнил комнату.

Я услышал его со стороны и понял, каким жестоким он был. Я говорил не о работнице. Я говорил о женщине, которая сидела у моей кроватки в ночь смерти Елены, пока я не мог подняться с пола.

Анджела смотрела вниз.

Маркус перестал двигать динозавра.

Виктор побледнел.

— Ты не можешь использовать эту запись, — сказал он.

— Могу. Её сделал ты.

— Майкл, мы можем договориться.

— Уже нет.

Я позвонил в службу внутреннего аудита. Через десять минут Виктору заблокировали доступ ко всем счетам фонда. Ещё через час адвокат сообщил, что в полицию переданы документы о подделке и попытке давления на свидетеля.

Виктор стоял возле двери, сжимая папку.

— Ты разрушишь мою жизнь из-за няни?

Анджела подняла голову.

— Нет, Виктор. Ты сам разрушил её, когда решил, что люди — это вещи, которые можно передвигать по своему плану.

Он ушёл.

Я не почувствовал победы.

Только тишину.

Через три дня Маркуса прооперировали в детской больнице Бостона. Перед операционной Анджела держала его за руку. На её запястье блестели старые часы Елены с треснувшим стеклом.

— Бабушка, ты будешь здесь, когда я проснусь? — спросил Маркус.

— Я буду первой, кого ты увидишь.

Он посмотрел на меня.

— А большой дядя?

Я улыбнулся.

— Я тоже буду здесь.

Операция длилась пять часов.

Пять часов я сидел возле автомата с водой и слушал, как Анджела считает бусины на маленьком браслете Маркуса. На каждом круглом деревянном шарике был нарисован динозавр.

Когда хирург вышел, Анджела встала так резко, что стул отлетел к стене.

— Операция прошла успешно, — сказал врач.

Она закрыла лицо ладонями.

Я впервые увидел, как она плачет без попытки скрыть слёзы.

Рене приехала вечером. Она подписала временное соглашение и осталась в больнице. Через два месяца она начала программу лечения и стала приходить к сыну три раза в неделю.

Я не обещал ей, что всё будет хорошо.

Я обещал только, что Маркус больше не останется один.

Виктор признал вину по делу о подделке документов. Он потерял должность и должен был вернуть деньги фонду. Я не присутствовал на заседании.

Мне больше не хотелось смотреть, как кто-то падает.

Мне хотелось научиться не падать самому.

Анджела не уехала.

Но я изменил для неё комнату в доме. Не служебную спальню возле кухни, а светлую комнату с окном в сад. На двери не было таблички. Только маленькая деревянная ласточка, вырезанная Маркусом на занятии по труду.

— Я не хочу, чтобы вы оставались из чувства долга, — сказал я ей в тот вечер.

Она поправляла одеяло Зои.

— А я не хочу, чтобы вы платили мне из чувства вины.

— Тогда будем считать, что мы оба наконец научились просить о помощи.

Она улыбнулась.

— Это уже больше похоже на правду.

Через шесть месяцев мы переехали в дом поменьше, ближе к Бостону. Я продал огромный особняк. В нём было слишком много пустых комнат и слишком много воспоминаний, которые я пытался заставить молчать.

Теперь по утрам я сам готовил овсянку.

Иногда она пригорала.

Зои сидела на высоком стуле и размазывала ягоды по столу. Маркус ходил в школу, спорил с учительницей о названиях динозавров и больше не просыпался от боли. Рене продолжала лечение и однажды впервые сама уложила сына спать.

Я начал приезжать в офис не к семи, а к девяти. Перенёс встречи. Отменил два совета директоров. На стене кабинета повесил рисунок Зои: четыре человечка, один кривой дом и огромное жёлтое солнце.

— Это мы, — объяснила она.

— Почему у меня такие большие брови?

Она нахмурилась.

— Потому что ты всё время думаешь.

Я рассмеялся.

Через несколько недель после суда Виктор прислал последнее сообщение.

«Я могу всё объяснить. Ты знаешь, сколько я сделал для компании. Дай мне вернуться хотя бы консультантом».

Я прочитал его на кухне, пока за окном шёл первый снег.

Раньше я бы ответил сразу. Позвонил бы. Попытался разобраться, сохранить, исправить.

Теперь я просто удалил сообщение.

Анджела вошла с чашками чая.

— Это был он?

— Да.

— Что вы ответили?

Я посмотрел на Зои. Она сидела на ковре и пыталась надеть красный бант на голову плюшевого медведя. Маркус рядом рисовал динозавра, который держал за руку маленькую девочку.

— Ничего.

Анджела кивнула.

— Иногда это самый честный ответ.

В тот вечер я достал из ящика серебряный брелок с гравировкой в виде ласточки. Тот самый, что лежал в конверте Елены. Я прикрепил его к ключам от нового дома.

Зои поползла ко мне, нахмурилась своим смешным серьёзным лицом и потянула меня за галстук.

Я снял его, отложил на спинку стула и поднял дочь на руки.

— Что случилось, госпожа Картер?

Она коснулась пальцем маленькой ласточки на моих ключах.

Маркус подошёл ближе.

— Это птица, которая возвращается домой?

Я посмотрел на Анджелу. На её часах всё ещё была трещина. Но теперь она не пыталась спрятать её под рукавом.

— Да, — ответил я. — Именно такая.

За окном снег укрывал дорожку, по которой мы когда-то боялись идти в неизвестность. В доме пахло корицей, детским шампунем и подгоревшей овсянкой.

Зои снова нахмурилась.

Я нахмурился в ответ.

А потом она улыбнулась первой.