ЧАСТЬ 4 — На первом УЗИ я увидела рядом с мужем чужую запись, а врач, прочитав её, побледнела

ЧАСТЬ 4

…А в машине, припаркованной напротив его дома.

Я сидела на заднем сиденье рядом с адвокатом Ниной Орловой. Между нами лежал планшет с копиями записей, распечатки из клиники и флешка с разговором Джулиана.

— Вы уверены, что хотите ехать? — спросила Нина.

— Да.

— После угрозы мы можем сразу обратиться за защитным предписанием.

— Сначала я хочу услышать, что он скажет мне в лицо.

Нина долго смотрела на меня, потом убрала документы в кожаную папку.

— Хорошо. Но вы не будете входить туда одна.

В доме горел свет только на кухне. Джулиан ходил из угла в угол и звонил кому-то.

— Он уже понял, что вы всё знаете, — сказала Нина.

Телефон Джулиана зазвонил снова. Он посмотрел на экран и резко сбросил вызов.

Через минуту позвонил ещё раз.

Теперь он ответил.

— Вы не можете от меня отказаться, — бросил он. — Я ваш клиент почти год.

Из динамика донёсся приглушённый голос.

Джулиан побледнел.

— Нет, вы обещали защищать меня.

Он слушал, потом медленно сел.

— Что значит, вы больше не будете представлять мои интересы?

Адвокат Клары отказался от него первым. Нина позже объяснила, что тот узнал о подделке документов и не захотел становиться соучастником.

Джулиан позвонил Кларе.

— Ты должна сказать, что ничего не знала.

— Я не буду врать ради тебя.

— Клара, у нас ребёнок!

— У тебя двое детей, Джулиан. И ты обманул обеих матерей.

Он замер у кухонного окна.

Я впервые услышала в его голосе страх.

Нина открыла дверь машины, и мы вошли в дом.

На кухонном столе лежали жёлтые нарциссы, уже совсем осыпавшиеся. В раковине стояла его чашка с корицей. Раньше такие мелочи составляли нашу жизнь. Теперь они выглядели декорациями в чужом спектакле.

— Мелин, — сказал Джулиан.

— Скажи это ещё раз.

— Я хотел объяснить.

— Нет. Сначала скажи, что ты сказал в записи.

Он посмотрел на Нину.

— Кто вы?

— Ваш новый свидетель, — ответила она.

Я положила планшет на стол и включила видео.

Из динамика прозвучал его голос:

«Мелин будет счастлива беременности, а Клара родит ребёнка, которого я действительно хочу».

Джулиан слушал, опустив руки.

Когда запись закончилась, в кухне стало так тихо, что я услышала, как капля воды упала из крана.

— Я был напуган, — прошептал он.

— Нет. Ты был уверен, что я ничего не замечу.

— Я хотел семью.

— У тебя была семья.

— Ты всё время была занята лечением, цифрами, больницами.

— А ты всё время был рядом. Ты держал меня за руку и лгал.

Он шагнул ко мне.

Нина подняла ладонь.

— Не приближайтесь.

Джулиан остановился.

На следующий день клиника передала записи в полицию. Следователь изъял компьютер из гаража и несколько документов из нашего дома. Юристы подтвердили, что моя подпись была подделана, а доступ к эмбрионам получен незаконно.

Джулиан пытался вернуть контроль привычными способами.

Он звонил моей сестре.

Писал друзьям.

Отправлял мне длинные сообщения среди ночи.

«Ты неправильно поняла».

«Дай мне объяснить».

«Мы можем всё исправить».

Нина отвечала на одно из них коротко: «Все дальнейшие контакты только через меня».

Потом Джулиан перестал писать и пришёл к двери дома.

Я не открыла.

Он стоял снаружи почти час под мелким дождём. Камера записала, как он положил на крыльцо маленькую коробку.

В ней была керамическая ласточка с отколотым крылом.

Та самая.

Я нашла её утром. Джулиан забрал брелок из моей сумки ещё в клинике, когда делал вид, что поправляет ремень.

Рядом лежала записка: «Вернись. Мы всё равно семья».

Я отнесла коробку в мусорный контейнер, но ласточку оставила.

Не ради него.

Потому что она напоминала мне не о его обещании, а о женщине, которая продолжала надеяться, даже когда ей было больно.

Через две недели суд временно запретил Джулиану приближаться ко мне и распоряжаться общими счетами. Клиника аннулировала незаконную заявку и передала материалы следствию. Клара дала показания. Она не стала моей подругой, но однажды позвонила и сказала:

— Я тоже поверила ему.

— Знаю, — ответила я.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Впервые мы обе молчали не потому, что он заставлял нас прятать правду, а потому, что больше не должны были её объяснять.

Джулиан признал подделку документов, но отрицал, что хотел причинить мне вред. Его адвокат просил смягчить последствия. Я не присутствовала на каждом заседании. Мне больше не нужно было видеть его, чтобы доказать, что я существую.

Весной я переехала в маленькую квартиру возле реки. По утрам открывала окно, ставила чайник и слушала, как внизу дворник соскребает грязь с тротуара.

Я продолжила работать в клинике, но уже не на стойке регистрации. Доктор Вэнс предложила мне обучиться и стать координатором для женщин, проходящих лечение бесплодия.

В первый день я боялась прикоснуться к медицинским папкам.

Потом взяла одну.

И поняла, что больше не хочу отворачиваться от экранов, когда на них появляется неприятная правда.

Мой ребёнок родился в начале октября, ранним утром, когда за окном шёл первый холодный дождь.

Я назвала его Теодором.

Он был маленьким, сердитым и удивительно громким. Когда акушерка положила его мне на грудь, я не подумала о Джулиане.

Я подумала: «Вот ты где».

Через четыре месяца Теодор уже тянулся к свету и хватал всё, что попадалось под руку. Я повесила над его кроваткой бумажную ласточку, которую вырезала сама. Одно крыло у неё было чуть ниже другого.

— Она летает криво, — сказала моя сестра.

— Зато летает, — ответила я.

В июне пришло последнее письмо от Джулиана.

Он писал, что прошёл лечение, всё понял и хочет увидеть сына. В конце стояла фраза: «Я больше не тот человек».

Я перечитала письмо на кухне, пока Теодор спал в соседней комнате. Потом ответила:

«Возможно. Но я больше не та женщина, которая будет проверять это на себе».

И заблокировала его номер.

В тот вечер мы гуляли у реки. Теодор заснул в коляске, сжав кулачок возле подбородка. На ручке коляски покачивалась керамическая ласточка с отколотым крылом.

Она больше не обещала мне удачу.

Она просто напоминала, что даже сломанное крыло может вынести тебя из чужой лжи.

Я толкнула коляску вперёд.

И впервые не оглянулась.