ЧАСТЬ 4 — Я приехал на праздник, который оплатил сам, и увидел детей в фартуках — после моих слов мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я перезвонил сразу, но номер оказался недоступен.

Антон закрыл папку.

— Мы едем в полицию.

— Сначала к детям.

Марта сидела в коридоре пекарни, прижав к груди красную ленту. Максим смотрел на баллончик ингалятора, а Яков водил пальцем по трещине на кафельном полу.

— Папа, нас правда могли кому-то отдать? — спросила Марта.

Я присел перед ней.

— Никто вас не отдаст. Я обещаю.

— Ты раньше тоже обещал, что бабушка нас не обидит.

Этот вопрос ударил сильнее любой угрозы.

— Ты права. Я ошибся. Но теперь я всё исправлю.

В половине десятого мне позвонил адвокат моих родителей. Он говорил сухо, будто зачитывал расписание поездов.

— Господин Тарас, ваши родители готовы обсудить мирное соглашение.

— После чего?

— После того как вы подпишете отказ от претензий и передадите им управление бизнесом.

— А дети?

На другом конце повисла пауза.

— Они считают, что вы чрезмерно эмоционально реагируете.

— Передайте им, что разговор окончен.

— Вы рискуете разрушить свою семью.

— Нет. Я перестаю разрушать себя ради неё.

Я отключил телефон.

Через час мы приехали в дом моих родителей. У ворот стояла полицейская машина, а на крыльце — женщина лет пятидесяти в тёмном пальто. Это была Лидия, прежняя помощница Олены.

— Я нашла коробку в шкафу под лестницей, — сказала она. — Там были копии переписки и список людей, которых они собирались пригласить после подписания.

— Каких людей?

Лидия протянула мне лист.

В нём значились нотариус, посредник по продаже бизнеса и сотрудник службы опеки. Рядом с её фамилией стояла пометка: «подтвердит, что отец нестабилен и дети ему не подчиняются».

Марта побледнела.

— Они хотели сказать, что папа плохой?

— Хотели заставить всех так думать, — ответил я.

В гостиной Богдан и Олена сидели напротив следователя. На столе лежали документы, а рядом — белый фартук Марты. Медный колокольчик всё ещё был пришит к карману.

— Вы сами попросили детей работать на празднике? — спросил следователь.

Олена сжала губы.

— Это была воспитательная мера.

— Вы говорили, что будете использовать запись против их отца?

— Я не помню.

Тогда следователь включил диктофон.

Из динамика прозвучал голос Олены: «Снимайте всех троих». Потом — голос Богдана: «После этого он подпишет всё, что мы положим перед ним».

Олена закрыла лицо ладонями.

Богдан смотрел на собственные руки, словно они принадлежали чужому человеку.

— Вы слышите? — спросил следователь.

Он не ответил.

Слышал.

Собственные слова.

В тот день им запретили приближаться к детям без моего письменного согласия. Нотариус аннулировал поддельное соглашение. Банк заморозил спорные счета, а расследование переводов началось после проверки всех выписок.

Дом пришлось продать, чтобы покрыть часть долгов. Я не забрал его себе. Мне больше не хотелось жить в месте, где детский плач считали доказательством воспитания.

Самой трудной оказалась не полиция.

Самым трудным был вечер, когда я собирал вещи из детской комнаты, которую родители подготовили для Марты и мальчиков. На стене висела фотография с прошлогоднего праздника. Все улыбались, а я стоял рядом с Оленой и держал в руках коробку с подарками.

Дети смотрели на снимок.

— Убрать её? — спросил Максим.

Я снял фотографию и поставил в ящик.

— Не обязательно уничтожать прошлое. Достаточно больше не делать вид, что оно было другим.

На полу остался белый фартук. Я поднял его, расправил карман и услышал тихий звон медного колокольчика.

— Папа, можно я заберу его? — спросила Марта.

— Конечно.

— Даже если он напоминает о том дне?

— Теперь он будет напоминать о том, что ты ушла оттуда.

Через три месяца мы переехали в небольшой город у реки. Я открыл там кулинарную мастерскую для подростков. Мы учились печь хлеб, резать овощи и не бояться задавать вопросы взрослым.

Максим стал посещать врача и носил ингалятор в зелёной сумке. Яков каждое утро рисовал на доске смешных поваров с огромными усами. Марта помогала мне вести записи и пришила медный колокольчик к своему новому рюкзаку.

Однажды в октябре пошёл первый снег.

Мы закрывали мастерскую, когда Марта задержалась у двери.

— Папа, ты теперь счастлив?

Я посмотрел на её красные от холода пальцы.

— Я спокоен.

— Это не одно и то же.

— Для меня теперь почти одно.

Она подумала и улыбнулась.

— Тогда я тоже спокойна.

Вечером пришло сообщение от Олены. Она писала, что Богдан болен, что они всё осознали и хотят увидеть внуков. В конце было: «Мы можем начать сначала, если ты перестанешь наказывать нас».

Я долго смотрел на экран.

Потом ответил: «Я вас не наказываю. Я просто больше не отдаю вам детей и свою жизнь. Прошу не связываться с нами вне вопросов, которые решаются через адвоката».

Я удалил сообщение и убрал телефон.

Ночью мы готовили тесто. За окном снег ложился на перила, а из комнаты доносился смех Якова. Марта повесила рюкзак у двери, и маленький медный колокольчик тихо звякнул.

Я выключил свет в мастерской.

На этот раз никто не звал меня обратно.