ЧАСТЬ 4 — Я застал свою работницу за ужином из объедков с тремя детьми, но после моих слов её лицо внезапно побледнело

 

ЧАСТЬ 4

Я не успел ответить.

Связь оборвалась.

В кухне стало так тихо, что я услышал, как капля воды скатилась с края подоконника на каменный пол.

— Кто это был? — спросила Марта.

— Не знаю.

Виктор бросился к двери.

Я встал между ним и детьми.

— Рефухио! — крикнул я.

Через несколько секунд в коридоре послышались быстрые шаги. Рефухио появился с зонтом в руке и остановился, увидев Виктора.

— Закройте ворота, — сказал я. — Никого не выпускать.

Виктор попытался рассмеяться.

— Вы сошли с ума? Я двадцать лет служил этой семье.

— Именно поэтому вы так долго оставались рядом.

Он набрал номер адвоката, но разговор длился меньше минуты.

— Мне нужна срочная защита, — сказал Виктор. — Александр обвиняет меня в убийстве и краже.

Я слышал каждое слово.

Потом Виктор замолчал.

Его лицо стало серым.

— Нет, вы не можете отказаться от дела, — прошептал он. — Вы обязаны приехать.

Он выслушал ответ и медленно опустил телефон.

— Что сказал адвокат? — спросил я.

— Что больше не представляет мои интересы.

— Почему?

Виктор не ответил.

Телефон в моём кармане завибрировал. На него пришло письмо от службы безопасности компании. К нему были прикреплены записи с камер и копии платежей фонда. Рената отправила их за два дня до смерти, но поставила отложенную отправку. Они должны были прийти мне только после моего возвращения в город.

На первой записи был Виктор.

Он стоял в пустом кабинете на строительной площадке и говорил по телефону.

— София не должна добраться до Вильянуэвы. Если она заговорит, мы потеряем всё.

На второй записи он говорил уже Даниэлю.

— Твой брат никогда тебе не поверит. Для него ты всегда будешь неудачником.

Даниэль отвечал:

— Я всё равно расскажу ему.

Виктор наклонялся к нему и произносил:

— Тогда дети исчезнут вместе с тобой.

Я слушал эти слова стоя.

Но страшнее всего было услышать собственный голос.

На третьей записи, сделанной в моём кабинете, я сам говорил Даниэлю:

— Убирайся из моей компании. Я больше не хочу видеть тебя рядом с моими людьми.

Даниэль просил меня выслушать его.

А я отвечал:

— Мне надоели твои оправдания.

Запись закончилась дверным хлопком.

Я вспомнил тот вечер. Вспомнил, как Даниэль стоял передо мной с мокрыми волосами и разбитой губой. Вспомнил, что не спросил, кто его ударил. Я просто повернулся спиной.

— Вы не знали, — сказала Марта.

— Но я должен был узнать.

— Теперь знаете.

Полиция приехала через двадцать минут.

Виктор не сопротивлялся. Он лишь несколько раз повторил, что всё можно объяснить, но никто уже не слушал его так, как когда-то слушал я.

Перед тем как его вывели, он остановился у стола.

— Вы думаете, дети сделают вас хорошим человеком? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем они вам?

Я посмотрел на троих ребят.

— Потому что они не должны отвечать за наши ошибки.

После его ухода я вошёл в комнату для гостей, где временно уложили детей. На кровати лежал деревянный кораблик. Мальчик оставил его рядом с подушкой.

Я поднял игрушку и увидел на днище маленькую выцарапанную цифру семь. Это была дата рождения Даниэля.

В тот вечер я впервые заплакал после смерти Ренаты.

Не из-за Виктора.

Из-за того, сколько лет я прожил, считая себя ослеплённым горем, хотя на самом деле просто не хотел смотреть туда, где могла оказаться моя вина.

Через два дня мы нашли Николаса.

Он жил в маленьком доме на окраине города, под чужой фамилией. Это был мой сводный брат, которого отец когда-то объявил погибшим, чтобы скрыть его от кредиторов и деловых партнёров. Николас действительно был жив, но после инсульта почти не мог ходить. Он позвонил мне, потому что узнал, что Виктор собирается забрать детей через подставную службу опеки.

— Где оригинал завещания? — спросил я его в больничной палате.

Николас указал на шкаф.

Внутри лежала металлическая коробка, обёрнутая в полотенце с вышитыми жёлтыми лимонами. В коробке находилось завещание Ренаты, написанное от руки, и письмо к детям.

Она оставляла им не деньги.

Она оставляла им право жить в доме, пока они не станут совершеннолетними, и средства фонда, который должна была возглавить София.

А мне она оставляла только одну просьбу: «Не превращай заботу о них в искупление. Дай им дом, а не клетку».

Судебное заседание состоялось через пять месяцев.

Виктора обвинили в хищении, подделке документов, угрозах и организации убийства Софии. Доказательства оказались слишком явными. На слушании он пытался обвинить меня, Марту и даже Ренату, но записи говорили громче его адвокатов.

Когда судья включила запись, где Виктор угрожал Даниэлю, он впервые услышал себя со стороны.

Он наклонил голову.

И больше не поднял её.

Марта стала официальной опекуншей детей. Я предложил ей отдельный дом и достойную зарплату, но она отказалась от денег, которые могли бы выглядеть как милостыня.

— Мне нужна работа, — сказала она. — Не жалость.

Я предложил ей возглавить новый отдел фонда Ренаты.

Она согласилась.

Вилла изменилась не сразу.

Первые недели дети почти не разговаривали за столом. Младший прятал хлеб в карманы. Девочка просыпалась от каждого громкого звука. Старший проверял замки на окнах перед сном.

Я не пытался изображать отца.

Я учился быть рядом.

По утрам мы завтракали на кухне. Я научился резать яблоки тонкими дольками, потому что именно так любил Даниэль. По субботам мы ездили в мастерскую, где дети делали деревянные игрушки. Мальчик с корабликом однажды построил целый флот и поставил его на полку над камином.

Через восемь месяцев мы переехали в дом поменьше, ближе к школе и парку. Я продал виллу, где каждый коридор напоминал о моём одиночестве. На новом месте не было мраморной лестницы и огромной столовой. Зато на кухне помещался круглый деревянный стол, за которым никто не ел молча.

В первый день зимы пошёл снег.

Дети выбежали во двор ещё до завтрака. Девочка смеялась, запрокинув лицо, а старший пытался поймать снежинки языком. Младший стоял возле крыльца и держал свой кораблик.

— Дядя Александр, — позвал он, — теперь он поплывёт?

— Когда растает снег, обязательно.

Он подумал и спросил:

— А ты не уйдёшь?

Я сел рядом с ним на ступеньку.

— Нет.

— Даже если мы будем шуметь?

— Особенно тогда.

Весной Виктор прислал мне письмо из тюрьмы.

Он писал, что раскаивается. Что хочет поговорить. Что я неправильно понял его поступки. В конце он просил вернуть ему работу после освобождения.

Я прочитал письмо один раз.

Потом положил его в ящик, где хранились счета за электричество.

Марта спросила, не хочу ли я ответить.

— Нет, — сказал я.

— Совсем?

— Я уже ответил тем, что не пошёл к нему.

Через несколько дней пришло второе письмо. В нём Виктор написал, что дети никогда не будут считать меня семьёй.

Я не разозлился.

Просто показал письмо старшему мальчику.

Он прочитал несколько строк, смял лист и бросил в камин.

— Он всё ещё думает, что может нами командовать, — сказал мальчик.

— Некоторые люди не понимают, что дверь закрылась, пока не перестают слышать за ней шаги.

В тот вечер я достал деревянный кораблик из ящика. Он немного потемнел от детских ладоней, но выжженная буква «С» всё ещё была видна на носу.

Я прикрепил его к стене над кухонным столом.

Теперь он висел там, где раньше стояла серебряная подставка Ренаты.

Под ним дети рисовали фломастерами, спорили из-за последнего куска пирога и смеялись так громко, что иногда я закрывал глаза, чтобы запомнить этот звук.

Рената хотела, чтобы в доме звучал детский смех.

Она просто не успела его услышать.

Но я услышал.

И впервые понял: дом начинается не с ворот и не с дорогой мебели.

Дом начинается там, где никто больше не прячет хлеб в кармане.

Деревянный кораблик качался над столом, пока за окном падал первый снег.

И на этот раз никто не боялся, что его снова бросят.