ЧАСТЬ 4 — Я пошутила о браке с самым опасным человеком Чикаго, но его спокойный ответ заставил весь зал замолчать

ЧАСТЬ 4

…когда мы начнём обвинять друг друга.

Доминик первым отключил телефон.

— Марта, увози Нору через задний выход.

— А ты?

— Я закончу разговор с теми, кто ломится в дверь.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Ты не можешь оставаться здесь.

— Я не собираюсь убегать от ответа.

За дверью раздался крик, потом грохот. Дерево выгнулось внутрь.

Доминик схватил меня за плечо.

— Если ты доверяешь мне хотя бы немного, сейчас ты уйдёшь.

— Я доверяю тебе ровно настолько, чтобы не позволить тебе исчезнуть вместе с правдой.

Его пальцы разжались.

В этот момент на телефон Марты пришло новое сообщение. Она прочла его, и лицо у неё стало белым.

— В больнице отключили камеры, — сказала она. — Пациент исчез.

— Кто исчез? — спросила я.

— Брат Марты.

Доминик выругался и набрал номер адвоката. Тот ответил только с четвёртого гудка.

— Мне нужны люди у больницы, у дома Норы и у архива округа, — сказал Доминик.

— Я больше не работаю на тебя, — ответил адвокат.

— Ты работаешь на меня двадцать лет.

— И двадцать лет видел, как ты называешь страх защитой. Сегодня я впервые отказываюсь.

Связь оборвалась.

Доминик долго смотрел на погасший экран.

Потом тихо сказал:

— Он прав.

Это было первое признание, которое я услышала от него без попытки спрятать его за угрозой.

Мы выбрались через кухню. В шесть утра нас встретила маленькая служебная машина, припаркованная у переулка. Дождь закончился, но камни под ногами блестели, будто их покрыли маслом.

В больнице Доминик не пустил меня в палату. Я стояла в коридоре, сжимая серебряную ласточку, пока он разговаривал с врачом.

Через десять минут он вышел.

— Он жив.

— Что случилось?

— Его вывезли люди Беллини. Но оставили запись.

— Вторую?

Доминик кивнул.

Мы нашли её в маленьком шкафчике за автоматом с водой. На карте памяти была запись с камеры гаража двадцатилетней давности.

На экране стоял молодой Доминик. Он был худее, без шрама у виска, но глаза оставались теми же. Рядом с ним находился мой отец, Даниэль Хейз.

— Ты должен уехать, — говорил Даниэль.

— Я не оставлю тебя.

— Если останешься, Беллини убьёт нас обоих.

— Я поговорю с ним.

— Ты уже говорил. Он приказал убить твоего отца, а теперь хочет убрать меня.

Доминик повернулся к двери.

— Кто сказал тебе?

— Твоя мать. Она спрятала документы.

В комнату вошёл Виктор Беллини. В руке он держал пистолет.

— Ты всегда был слишком мягким, мальчик, — сказал он Доминику. — Именно поэтому я оставлю тебе жизнь.

— А моего отца?

— Он уже мёртв.

Дальше запись оборвалась, но прежде чем экран потемнел, мы услышали голос Даниэля:

— Нора, если ты когда-нибудь увидишь это, знай: Доминик пытался меня спасти.

Доминик отвернулся к окну.

Я услышала его собственные слова со стороны — слова, которые он произнёс двадцать лет назад, когда ещё был мальчишкой, не успевшим стать жестоким.

«Я не оставлю тебя».

Он опустил голову.

— Я думал, что предал его, — сказал он.

— Ты был ребёнком.

— Я был рядом и всё равно не спас.

— Но потом нашёл меня.

Он посмотрел на меня.

— Я нашёл тебя слишком поздно.

— Нет. Ты нашёл меня тогда, когда я уже могла сама сказать «нет».

Через два дня записи и книга были переданы федеральным следователям. Марта дала показания. Адвокат Доминика вернулся, но уже не в качестве его защитника, а как свидетель.

Виктора Беллини задержали в частном аэропорту. Он пытался улететь с поддельным паспортом и чемоданом, набитым наличными.

Доминик тоже оказался под следствием. Он не стал скрывать прошлое, не подкупал свидетелей и не просил меня молчать.

— Ты можешь уйти, — сказал он мне перед первым допросом.

— Знаю.

— Я не стану удерживать.

— Знаю.

— Тогда почему остаёшься?

Я коснулась серебряной ласточки.

— Потому что теперь это мой выбор.

На слушаниях Виктор впервые услышал запись целиком. Его адвокат пытался остановить воспроизведение, но судья отказала.

Когда из динамиков прозвучал его голос — «Он уже мёртв», — Виктор медленно поднял голову.

Он услышал себя.

Не легенду. Не влиятельного человека. Не хозяина города.

Просто старика, который собственным голосом признал убийство.

Его руки задрожали.

Позже Доминик отказался от большей части бизнеса. Он продал клуб, закрыл склады и передал следователям счета, о которых никто не знал. На деньги, оставшиеся после выплат пострадавшим, он открыл службу охраны для женщин, которым некому было звонить ночью.

Я больше не вернулась в «Оникс».

В моей бывшей комнате на стене остался светлый прямоугольник от снятой фотографии. На подоконнике лежала одна рабочая туфля с разошедшейся подошвой. Вторую я выбросила, но эту почему-то не смогла.

Через шесть месяцев мы жили в небольшом доме у озера, далеко от Чикаго. Доминик учился готовить и каждый раз сжигал лук. Я работала администратором в юридической конторе и по утрам открывала окна, чтобы слышать птиц, а не сирены.

Он всё ещё просыпался от каждого резкого звука.

Я всё ещё проверяла замок дважды.

Но теперь между нами не было тайн, которые могли убить.

Однажды в ноябре моя племянница Марты, Элиза, приехала к нам на выходные. Она сидела на кухонном полу и рисовала цветными мелками.

— Это ты? — спросила я, показывая на маленькую фигуру в жёлтом платье.

— Нет. Это ты, — сказала девочка. — А рядом Доминик.

— Почему у него такие большие руки?

— Потому что он умеет держать дверь, когда страшно.

Доминик, стоявший у плиты, отвернулся. Я заметила, как он быстро провёл ладонью по лицу.

Через несколько недель пришло письмо от его адвоката.

Доминик положил его на стол и не открыл.

— Виктор хочет встречи, — сказал он.

— Ты пойдёшь?

— Нет.

— Он передал сообщение.

Доминик развернул лист. Там было всего несколько строк: «Ты обязан мне жизнью. Вернись, и я расскажу, где похоронен настоящий ответ».

Я прочла и почувствовала только усталость.

— Он всё ещё думает, что может управлять твоим страхом.

— Раньше мог.

— А теперь?

Доминик взял лист, разорвал его пополам и бросил в камин.

— Теперь я умею закрывать двери.

В ту ночь выпал первый снег.

Утром я вышла на крыльцо. Воздух был чистым и звенящим. На перилах лежала серебряная ласточка. Я сняла её с цепочки, когда застёжка снова начала царапать шею, и теперь прикрепила к внутренней стороне деревянной двери.

Доминик спросил, зачем я это делаю.

— Чтобы помнить, что дверь можно открыть самой.

Он улыбнулся.

Не опасно. Не холодно.

Просто спокойно.

Я закрыла дверь, и серебряная ласточка тихо звякнула о дерево.

Впервые этот звук не напомнил мне о прошлом.

Он напомнил мне, что я дома.