Я ещё не успела оплакать отца, когда новая жена бывшего мужа велела мне убираться из его сада — а потом замерла

На следующий день после похорон моего отца Брук вошла в его сад так уверенно, будто уже получила ключи от дома и право распоряжаться моей жизнью.

Я стояла у белых роз, сжимая секатор в садовых перчатках, когда её голос рассёк утреннюю тишину.

— Тебе лучше начать собирать вещи, Ханна, — сказала она, переступая через влажную землю. — Завтрашнее оглашение завещания будет простой формальностью. Этот дом достанется Мейсону и мне.

На лезвии секатора блестела капля воды. Я смотрела, как она медленно скользит к рукоятке, и старалась не думать о том, что вчера сама бросила горсть земли на крышку отцовского гроба.

— Доброе утро, Брук, — ответила я.

— Не притворяйся спокойной. Ты всегда была слишком самоуверенной.

Она прошла между кустами, оставляя глубокие следы дорогих каблуков рядом с розами, которые отец выращивал почти тридцать лет.

— Это дом Роберта, — сказала я.

— Это наследство Роберта, — поправила она. — Мейсон был частью семьи пятнадцать лет. Он имеет полное право на свою долю.

Я выпрямилась. В груди больно сжалось.

— Тот самый Мейсон, который бросил меня ради своей помощницы?

На мгновение улыбка Брук дрогнула.

— Это было давно. Твой отец его простил.

— Мой отец умел отличать прощение от доверия.

Она наклонилась к ближайшему кусту и провела пальцами по лепестку, словно уже выбирала, что оставить после ремонта.

— Тайлер думает иначе.

Холод пробежал по моим рукам. Мой младший брат почти не отходил от Мейсона в последние месяцы болезни отца. Сначала я считала это попыткой помочь семье, но теперь вспомнила, как Тайлер избегал смотреть мне в глаза.

— Что ты ему сказала?

— Ничего особенного. Просто помогла понять, что ты собираешься присвоить всё имущество.

— Уходи из сада.

— Ты не в том положении, чтобы отдавать приказы.

Брук указала на дом, серый камень крыльца и старые кованые фонари.

— Эта земля стоит миллионы. Неужели ты правда думала, что никто не станет за неё бороться?

— Для меня это не просто земля.

— Для всех всё заканчивается деньгами.

Она повернулась к дорожке, но у ворот остановилась.

— И эти старомодные розы мы выкорчуем первыми. Дому нужен молодой вид.

Я ничего не ответила. Когда её машина скрылась за живой изгородью, только тогда заметила, что каблуки Брук оставили круговые следы вокруг одного куста, а не прямую дорожку к воротам.

Я присела и раздвинула мокрые листья.

Под ними лежал маленький конверт. Края намокли, но почерк я узнала сразу.

«ХАННЕ».

Это была отцовская буква. Наклонная, твёрдая, с длинной чертой под последней буквой.

Я подняла конверт, и сад вдруг перестал быть тихим. Если отец спрятал письмо здесь, значит, он ожидал, что после его смерти кто-то придёт именно к этому кусту.

Я позвонила Элеоноре, его адвокату.

— Брук была здесь, — прошептала я. — Я нашла конверт под белыми розами.

На другом конце повисла пауза.

— Он запечатан? — спросила Элеонора.

— Да.

— Не вскрывай его. И никому не показывай. Я буду через двадцать минут.

— Ты знала, что он существует?

Элеонора тяжело вдохнула.

— Роберт оставил мне инструкции на тот случай, если ты его найдёшь.

Я посмотрела на мокрую бумагу и на следы каблуков вокруг куста.

— На какой случай?

Элеонора ответила не сразу.

— На тот, когда кто-то решит, что смерть Роберта означает конец его воли.

В этот момент за воротами снова послышался автомобильный двигатель. Я крепче сжала конверт, а в доме хлопнула входная дверь. Кто-то уже шёл по коридору в сторону сада. Я узнала тяжёлую походку Мейсона и увидела, как его тень остановилась на стеклянной двери. Ручка медленно опустилась, а моя рука потянулась к запечатанному конверту…

ЧАСТЬ 2

Ручка медленно опустилась, и стеклянная дверь распахнулась прежде, чем я успела спрятать конверт.

Мейсон вышел на террасу в чёрном пальто, слишком нарядном для сада. На его манжете блестела серебряная застёжка в форме якоря — подарок, который когда-то купила ему я.

Он посмотрел на конверт, потом на меня.

— Что это?

— Тебя не касается.

— Ханна, завтра огласят завещание. Не устраивай сцен.

— Это ты пришёл в дом моего отца без приглашения.

Мейсон сделал шаг к лестнице.

— Роберт был болен. Он мог подписать что угодно, не понимая последствий.

— Ты уже решил, что именно он подписал?

Его лицо на мгновение стало неподвижным.

— Брук сказала, что ты нашла письмо. Отдай его.

— Она сказала тебе, что ходила по саду?

— Мне не нужны подробности твоих разговоров с ней.

— Тогда почему ты так боишься одного конверта?

Он сжал челюсть. Я помнила это движение: Мейсон всегда делал так, когда понимал, что теряет контроль.

К дому подъехала Элеонора. Она вышла из машины с кожаной папкой и зонтом, хотя дождя не было. На её пальцах поблёскивали старые часы Роберта — он подарил их ей за двадцать лет работы.

— Мейсон, — сухо сказала она. — Отойдите от Ханны.

— Я имею право присутствовать.

— Не в этом разговоре.

Элеонора поставила папку на садовый стол и осмотрела печать на конверте.

— Всё цело. Хорошо.

Она вскрыла его маленьким ножом. Внутри лежал латунный ключ и сложенная записка.

«Откройте нижний ящик в сарае в присутствии Элеоноры. Не позволяйте Мейсону или Брук прикасаться к тетради. Тайлер знает почему».

Имя брата будто ударило меня под рёбра.

— Что знает Тайлер?

— Узнаем, — ответила Элеонора.

В сарае пахло кедровыми досками, землёй и машинным маслом. На стенах висели отцовские лопаты, а под потолком покачивался связанный верёвкой пучок сухой лаванды. Ключ подошёл к нижнему ящику старого шкафа.

Внутри лежала садовая тетрадь в зелёной полотняной обложке и свёрток, перевязанный бечёвкой. На свёртке было написано моё имя.

Элеонора взяла оба предмета.

— С этого момента никто, кроме нас, их не трогает.

— Что в тетради?

— Пока не знаю.

— Ты была его адвокатом.

— А не ясновидящей.

Мы вышли наружу, и я снова посмотрела на землю. Теперь круг вокруг куста был очевиден: Брук не просто прошла мимо. Она раздвигала листья, искала что-то руками, а потом услышала мой голос и сделала вид, будто пришла спорить.

В боковой двери сада появился Тайлер. Он был без куртки, хотя утро стало холодным. На его запястье виднелась красная полоса, словно кто-то недавно слишком сильно его схватил.

— Я должен был тебе сказать, — произнёс он.

— Когда? После того как Брук выкорчевала розы?

Он опустил голову.

— Папа попросил меня положить конверт под куст прошлой ночью.

— Ты знал о нём?

— Только о конверте. Не о том, что внутри.

— И рассказал Брук?

Тайлер вздрогнул.

— Она сказала, что отец оставил Мейсону долю, а ты уничтожишь документы из злости. Я поверил.

— Ты поверил женщине, которая разрушила мой брак, а не мне?

— Я ошибся.

Элеонора открыла тетрадь. Между страницами были даты, суммы и короткие записи отца. На нескольких листах стояли инициалы Тайлера.

Он побледнел.

— Что там? — спросила я.

Тайлер посмотрел на свёрток, словно боялся его сильнее, чем тетради.

— Брук пришла не за письмом, Ханна. Она искала эту тетрадь. Она сказала, что если найдёт её первой, всё можно будет исправить.

— Что именно исправить?

Тайлер открыл рот, но в этот момент из дома донёсся звон разбитого стекла. Элеонора резко обернулась. На террасе стоял Мейсон, а в его руке был телефон.

— Он знает, что мы нашли, — прошептал Тайлер.

Телефон Элеоноры зазвонил. Она ответила, выслушала несколько секунд и посмотрела на меня.

— Завтрашнее оглашение перенесли. Кто-то подал заявление, что Роберт был недееспособен и его последнее завещание недействительно.

— Кто подал?

Элеонора медленно перевела взгляд на Мейсона.

— Мейсон. Но это не самое опасное. В заявлении приложена доверенность, подписанная твоим отцом за три дня до смерти.

Я взяла тетрадь, но Элеонора удержала её.

— Сначала нужно вскрыть свёрток. Роберт оставил его именно для этого момента.

Она развязала бечёвку, и под тканью показался тонкий металлический край какого-то устройства. Тайлер сделал шаг назад.

— Нет, — прошептал он. — Папа сказал, что если это нашли, значит, времени почти не осталось.

Снаружи Мейсон закричал, что вызовет полицию. Элеонора положила руку на свёрток и начала разворачивать ткань…

ЧАСТЬ 3

Элеонора развернула ткань до конца, и на столе оказался небольшой диктофон с треснувшей боковой крышкой. Рядом лежал нотариально заверенный пакет документов.

За стеной Мейсон продолжал кричать, но теперь его голос казался далёким. Я слышала только собственное дыхание и тихое постукивание дождевых капель по крыше сарая.

— Роберт записывал разговоры? — спросила я.

— Только те, которые считал важными, — ответила Элеонора.

Она вставила накопитель в диктофон. Несколько секунд из динамика шёл шум, затем раздался голос отца.

«Если это слушает Ханна, значит, я уже не могу защитить её сам. Мейсон не просто предал мою дочь. В течение последних двух лет он выводил деньги из фонда, который я создал для сохранения сада. Тайлер подписывал бумаги, не понимая, что именно ему дают».

Тайлер закрыл лицо ладонями.

— Я не знал, — прошептал он.

Запись продолжилась.

«Брук знала. Она убеждала Тайлера, что эти переводы временные, а Мейсон вернёт деньги после продажи участка. Но они продали не участок. Они сняли средства со счетов фонда и перевели их на компанию, оформленную на Брук».

У меня онемели пальцы. На столе лежал край зелёной тетради, и я провела по нему ладонью, будто могла удержаться за ткань.

Мейсон ворвался в сарай.

— Вы не имеете права включать это!

Элеонора встала между ним и диктофоном.

— Имеем. Запись сделана Робертом добровольно.

— Он был под сильными лекарствами.

— Тогда почему вы так боитесь её услышать?

Мейсон перевёл взгляд на Тайлера.

— Ты предал меня.

Тайлер впервые поднял голову.

— Нет. Это ты заставил меня подписывать документы.

— Я помогал семье.

— Ты сказал, что папа всё одобрил.

— Он бы одобрил, если бы понимал ситуацию.

Элеонора вскрыла нотариальный пакет. Внутри находились новое завещание, заключение врача и заявление Роберта, записанное за неделю до смерти.

— Ханна, — сказала она, — твой отец оставил дом, землю и контроль над фондом тебе. Мейсону не назначено ничего. Тайлер получает долю только при условии, что сотрудничает с расследованием и возвращает всё, что подписал.

Я посмотрела на брата.

— Поэтому отец написал, что ты знаешь?

Тайлер кивнул, и по его лицу прошли слёзы.

— Он понял, что я испугался. Сказал, что ещё могу исправить ошибку, если перестану молчать.

Мейсон отступил к двери.

— Это подделка.

— Нет, — ответила Элеонора. — На каждом листе нотариальная отметка. А доверенность, которую вы приложили к заявлению, подписана после того, как Роберт уже был без сознания.

В этот момент вошла Брук. Она остановилась на пороге, услышав последние слова.

— Мейсон, что происходит?

Он резко повернулся к ней.

— Ты говорила, что доверенность настоящая.

Брук побледнела.

— Ты сам сказал, что адвокат всё проверил.

— Я сказал, что ты должна была проверить!

Я смотрела на них и впервые видела не уверенную пару, а двух людей, которые поняли: друг за друга они не станут отвечать.

Телефон Элеоноры снова зазвонил. Она отошла к окну, выслушала сообщение и вернулась.

— Следователь получил копии документов. Он уже направляется сюда.

Мейсон бросился к выходу, но за воротами остановилась машина.

Элеонора тихо сказала:

— Это ещё не всё. Следователь сообщил, что сегодня утром кто-то попытался продать этот дом по той самой поддельной доверенности.

Я посмотрела на Мейсона. Он ещё не знал, что документ о продаже уже зарегистрирован, а подпись покупателя принадлежала человеку, которого я видела на семейной фотографии моего отца…