ЧАСТЬ 4

…Виктор отключился, а Доминик несколько секунд смотрел на погасший экран.

Потом взял себя в руки.

— Томас, вызывай пожарных и федеральных следователей.

— Если Виктор добрался до архива, он уничтожит всё.

— Не всё, — сказала я.

Я указала на диктофон.

— Он отправил файл. Значит, копия уже у кого-то.

Доминик посмотрел на меня.

— У кого?

— У человека, которому мой отец доверял.

В телефоне снова раздался звонок. На этот раз номер был незнакомым. Я подняла трубку.

— Эмили Картер?

— Да.

— Меня зовут Сара Миллер. Я работала с вашим отцом. Семь лет назад он передал мне копии бухгалтерских книг. Сегодня я получила запись и отправила всё прокурору Бостона.

Доминик медленно выдохнул.

— Вы слышали? — спросила я.

— Слышал.

— Виктору конец?

— Если документы настоящие, ему придётся отвечать.

Я посмотрела на кровь на его рукаве.

— А тебе?

— Мне тоже.

Он не стал спорить. И впервые за всё время это было важнее любых обещаний.

Через двадцать минут в дом ворвались не люди Виктора, а вооружённые следователи. Томас открыл им боковую дверь, а Доминик, шатаясь от потери крови, передал старшему папку с красной печатью.

— Здесь доказательства убийства моего отца и незаконных перевозок, — сказал он. — И мои собственные записи.

Следователь взглянул на него.

— Вы понимаете, что некоторые документы могут обвинить и вас?

— Понимаю.

— Тогда почему отдаёте их?

Доминик посмотрел на меня.

— Потому что я устал спасать себя чужим молчанием.

Виктора нашли у старого причала. Он пытался уехать на катере, но шторм выбросил его на камни. Когда его привели в дом, на нём был дорогой плащ, залитый морской водой.

Он увидел меня первым.

— Эмили, ты не понимаешь, что делает Доминик. Он использует тебя.

— Я слышала запись.

— Запись можно подделать.

Доминик стоял рядом, уже с перевязанной рукой.

— Но твой голос подделать сложнее.

Виктор усмехнулся.

— Ты думаешь, они поверят человеку, который столько лет управлял твоими деньгами?

— Нет, — ответил Доминик. — Они поверят твоим счетам.

Следователь включил диктофон.

Голос Виктора заполнил холл.

«Тогда твоя дочь станет частью расчёта».

Виктор побледнел.

Он услышал собственные слова со стороны. И впервые понял, что больше не может спрятаться за фамилией Морретти.

— Доминик, — тихо сказал он, — мы семья.

— Именно поэтому я слишком долго молчал.

— Ты предаёшь собственную кровь.

— Нет. Я прекращаю передавать ей чужую боль.

Его увели до рассвета.

Доминик не смотрел вслед.

Он смотрел на папку.

В шесть утра мы уехали в городскую больницу. По дороге он несколько раз закрывал глаза, но каждый раз открывал их, когда я брала его за здоровую руку.

— Я не отпущу, — сказала я.

— Это приказ?

— Нет. Предупреждение.

Он впервые улыбнулся по-настоящему.

В больничной палате пахло спиртом и горячим металлом от радиатора. Врач зашил ему руку и велел неделю не поднимать тяжёлое.

— Неделю? — переспросил Доминик.

— Если будете спорить, две.

— Я не спорю.

— Вы уже спорите.

Я сидела у окна, пока ему накладывали повязку. На стуле рядом лежала моя сумка, а из неё торчала кисть с засохшей киноварью. Та самая, которую я выронила в библиотеке.

Доминик заметил её.

— Ты всё ещё хочешь уйти?

Я посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы это было моим решением.

— Будет.

— Я хочу отдельный банковский счёт.

— Он уже открыт.

— Не покупай мне свободу.

Он замолчал.

— Тогда скажи, что мне сделать.

— Научись не решать за меня.

— Постараюсь.

— И больше никогда не называй наш брак полезным.

— Никогда.

Следующие недели были похожи на жизнь после грозы. В газетах писали о Викторе, о незаконных перевозках, о счетах, спрятанных среди благотворительных фондов. Доминик дал показания и временно отошёл от управления компаниями.

Он не пытался оправдаться передо мной.

Это было труднее всего.

Он просто приходил в мою школу, забирал коробки с красками и ждал, пока я закончу уроки. Иногда мы молчали по дороге домой. Иногда он рассказывал о своём отце.

Через три месяца я вернулась в класс.

Мои ученики встретили меня рисунками. На одном был изображён огромный чёрный дом, из которого выходили два человека под жёлтым зонтом.

— Это мы? — спросила я у девочки, нарисовавшей картину.

— Да, — сказала она. — Вы больше не боитесь дождя.

Я улыбнулась.

Доминик стоял в дверях и держал в руках две чашки кофе.

— Я не знал, какой тебе нужен.

— Без сахара.

— Я запомнил.

Вечером мы ужинали на маленькой кухне моей новой квартиры в Бостоне. Я настояла, чтобы мы не переезжали обратно в особняк над заливом. Мне нужен был дом, где каждый звук не напоминал о вооружённых людях за дверью.

Доминик согласился.

Он научился готовить суп, хотя однажды пересолил его так, что даже я не смогла притвориться вежливой.

— Это ужасно, — сказала я.

— Я владелец нескольких ресторанов.

— Теперь понятно, почему они охраняются.

Он рассмеялся.

Так началась наша настоящая семейная жизнь. Не с клятвы перед чужими людьми, не с папки и не с угрозы. С пересоленного супа, мокрых перчаток на батарее и привычки оставлять свет на кухне, если второй ещё не вернулся.

Через пять месяцев пришло письмо от адвоката Виктора. Он предлагал деньги, защиту и «восстановление семейных отношений».

Доминик положил письмо на стол.

— Хочешь, я отвечу?

— Нет.

— Почему?

Я взяла ручку и написала на обороте всего несколько слов: «Мы больше не участвуем в вашей войне».

— Этого достаточно.

Через неделю пришло другое сообщение. Уже от самого Виктора.

«Ты всё равно останешься Морретти».

Я прочитала его дважды, а потом заблокировала номер.

Доминик ничего не сказал.

Только накрыл мою ладонь своей.

В первый снег мы снова приехали к дому над заливом. Следователи вернули его после обыска, но он казался меньше, чем раньше. В библиотеке убрали разбитое стекло, на полу остались царапины от мебели, а металлический шкаф стоял пустой.

Я вошла в студию.

На дверной ручке всё ещё висела медная подвеска в форме кита. Она была поцарапана пулей, но не сломалась.

Я сняла её и положила в карман.

— Заберёшь? — спросил Доминик.

— Да.

— Она напоминает о плохом.

— Нет. Она напоминает, что я вышла.

Мы спустились к берегу. Волны били в камни, а снег ложился на чёрную воду и тут же исчезал.

Доминик остановился рядом.

— Эмили.

— Что?

— Я знаю, что не заслужил лёгкого прощения.