ЧАСТЬ 4 — Я просила его вписать имя в свидетельство дочери, но после слов незнакомца рядом с ним исчезла улыбка

ЧАСТЬ 4

…Именно в этот момент двери отделения распахнулись.

В коридор вошли двое полицейских и женщина из службы защиты детей. В руках у неё была папка, а на лице — выражение человека, который привык верить печатям раньше людей.

— Кто Лука Моретти? — спросил один из полицейских.

— Я.

— Вы задержаны для дачи объяснений по заявлению о попытке незаконного изъятия ребёнка.

Дерек поднял голову.

В его глазах впервые появилась надежда.

— Я говорил, что он опасен, — быстро сказал он. — Эмма только что родила и находится в тяжёлом состоянии. Он запугал её.

Я почувствовала, как внутри поднимается прежний страх. Тот самый, которым Дерек кормил меня три года: Лука опасен, Лука найдёт тебя, Лука отнимет всё.

Но теперь рядом стоял адвокат.

И на стойке лежал пакет с результатом анализа.

— Никто не будет никуда уходить, — сказала женщина из службы защиты детей. — Сначала мы проверим документы.

— Проверяйте, — ответил адвокат. — Но начните с заявления. Оно было подано женщиной, которая скрылась сразу после того, как отправила его.

— Бриттани не скрывалась, — вмешался Дерек. — Она испугалась.

— Её телефон уже найден, — спокойно сказал Лука. — В гостинице возле вокзала. Вместе с двумя чемоданами и копиями документов, которые вы оба собирались использовать.

Дерек резко повернулся к нему.

— Ты следил за ней?

— Я защищал мать своего ребёнка.

— Ты не имеешь права!

— Теперь имею.

Адвокат открыл планшет и включил запись с камеры старого дома. На экране Дерек стоял у почтовых ящиков и вытаскивал моё письмо. Затем появилась другая запись: он входил в юридическую контору вместе с Бриттани.

— Это монтаж, — сказал Дерек.

— Тогда вы с удовольствием объясните это эксперту, — ответил адвокат.

Полицейский попросил его отойти к стене.

— Господин Хейс, вы должны проехать с нами.

Дерек посмотрел на меня.

— Эмма, скажи им, что я отец.

Я не ответила.

— Скажи им!

— Ты сам отказался им быть, — произнесла я.

Его лицо стало серым.

В следующей комнате, куда нас отвели для беседы, Дерек впервые услышал собственные слова со стороны. Адвокат включил запись с камеры больничного коридора.

«Я подпишу после анализа».

«Позвони мне, когда сможешь быть рациональной».

«От ошибок».

Дерек слушал молча.

Когда прозвучало его «я не знаю, мой ли это ребёнок», он закрыл лицо ладонями.

— Вы слышите? — спросила женщина из службы защиты детей.

— Это было сказано в гневе.

— Вы отказались от ребёнка до результата анализа.

— Я хотел время.

— Вы планировали подать заявление о недееспособности матери.

— Я просто хотел защитить дочь.

Я посмотрела на него.

— От кого?

Он не нашёл ответа.

Через два часа Дерека увезли для дальнейшего расследования. Ему предъявили обвинения в подделке документов, вмешательстве в почту и попытке незаконно получить опеку. Бриттани задержали на вокзале в тот же вечер. Она плакала и повторяла, что Дерек обещал ей новую жизнь.

Я не чувствовала торжества.

Только усталость.

Лука сидел рядом со мной у детской кроватки. Его пальцы лежали на металлическом бортике, но он боялся прикоснуться к дочери без разрешения.

— Можно? — спросил он.

Я кивнула.

Он осторожно взял её ладонь. Девочка пошевелила пальцами и ухватилась за его указательный палец.

Лука отвернулся, но я увидела, как блеснули его глаза.

— Я пропустил три года, — сказал он.

— Их нельзя вернуть.

— Знаю.

— Но можно не пропустить следующие.

Он кивнул.

— Я буду рядом. Даже если однажды ты попросишь меня уйти.

— Я не буду просить, если ты снова не исчезнешь без объяснений.

— Больше никогда.

Утром Дерек попытался позвонить мне из участка. Я не ответила. Потом позвонил его адвокат.

— Он хочет увидеть ребёнка, — сказал мужчина.

— Он не отец.

— Он считает себя частью её жизни.

— Он отказался от неё перед стеклом детского отделения.

На другом конце повисла тишина.

— Вы уверены, что не хотите пересмотреть решение?

— Уверена.

Это было первое решение за много лет, которое я приняла без страха.

Через шесть недель мы вернулись в суд. Дерек признал подделку письма, а Бриттани заключила соглашение со следствием. Суд временно запретил Дереку приближаться ко мне и ребёнку, а затем лишил его права претендовать на опеку. Лука официально записал дочь на своё имя.

Когда судья спросила, хочу ли я добавить что-нибудь, я встала.

— Я не хочу, чтобы мою дочь воспитывали в страхе. Ни один человек не должен называться отцом только потому, что когда-то стоял рядом с матерью. Отец — это тот, кто остаётся.

Лука сидел позади меня.

Он не улыбался.

Он просто держал мою руку.

Через четыре месяца мы переехали в небольшой город у реки. Я устроилась в библиотеку, где по утрам пахло бумагой, пылью и корицей из соседней пекарни. Лука открыл мастерскую по ремонту старых часов. Он говорил, что впервые хочет заниматься делом, которое не заставляет людей оглядываться через плечо.

Дочка научилась ползать между стеллажами и каждый день пыталась добраться до нижней полки с детскими книгами.

Однажды вечером она нарисовала на листе три фигуры. Себя, меня и Луку. У него получилась огромная голова и одна рука длиннее другой.

— Это папа, — сказала она.

Лука долго смотрел на рисунок.

Потом прикрепил его над рабочим столом.

Зима пришла рано. Первый снег лёг на подоконник тонким белым слоем, а дочь уснула у меня на руках после прогулки.

На её ножке больше не было больничной бирки. Но я сохранила её в маленькой деревянной коробке вместе с первым браслетом и фотографией из роддома.

На пластике всё ещё виднелась оранжевая луна.

В тот вечер пришло сообщение с незнакомого номера.

«Я изменился. Дай мне увидеть её. Мы можем начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Потом заблокировала номер.

Лука стоял в дверях кухни.

— Всё хорошо?

Я убрала телефон экраном вниз.

— Да.

— Ты уверена?

Я посмотрела на дочь, спящую в своей кроватке. На её щеках лежал свет от ночника, а рядом с подушкой стояла деревянная коробка.

— Теперь уверена.

Лука подошёл и накрыл мою ладонь своей.

Мы не говорили о Дереке.

Не потому, что забыли.

А потому, что он больше не занимал места в нашей жизни.

Утром я достала из коробки бирку с маленькой оранжевой луной и повесила её на ручку детского шкафа. Не как память о боли, а как напоминание о том дне, когда пустое место перестало быть пустым.

Дочь проснулась и потянулась ко мне.

Я подняла её на руки.

А оранжевая луна тихо качнулась в солнечном свете.

Пустым осталось только прошлое.