ЧАСТЬ 4 — Свекровь отказалась посидеть с моим сыном перед операцией, а на юбилее подняла бокал — и вдруг перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Продолжение сообщения оборвалось, потому что телефон Виктора разрядился. Экран погас у него в руке.

Раиса Петровна сразу попыталась вернуть себе прежнюю властность.

— Никто никуда не поедет, — сказала она. — Мы сейчас спокойно разойдёмся, а завтра мой адвокат всё решит.

— Твой адвокат уже отказался от дела, — ответил Андрей.

— Что?

— Он позвонил мне десять минут назад. Сказал, что не будет представлять человека, который скрывал финансовые документы и пытался обвинить родственников без доказательств.

Раиса Петровна схватила сумку. Из неё выпали ключи, помада и маленькая коробочка с лекарствами. Ключи зазвенели по полу, покатились под стол.

— Вы все сговорились против меня.

— Нет, — сказала я. — Мы просто перестали молчать.

Она повернулась к Виктору.

— Сынок, ты же не бросишь мать из-за этой женщины?

Виктор посмотрел на неё долго. Впервые в жизни он не стал оправдывать её.

— Я не бросаю тебя, мама. Я отказываюсь нести тебя на себе.

Раиса Петровна побледнела ещё сильнее.

Через час ресторан опустел. Гости разошлись молча, не забрав даже подарочные коробки. На столе остался юбилейный торт с надписью «Нашей любимой Раисе». Крем начал стекать по бокам, и буква «Р» расплылась первой.

У выхода нас остановил следователь. Он говорил спокойно, без угроз, но Раиса Петровна отступала от каждой его фразы, будто перед ней закрывались двери.

— Нам нужно пройти с вами для дачи объяснений.

— Я никуда не пойду без адвоката.

— Адвокат будет назначен. Но сначала вы ответите на несколько вопросов.

Она снова посмотрела на Виктора.

Он не отвёл взгляда.

Позже в машине он включил диктофон. Мы сидели на парковке у больницы, и между нами пахло мокрым асфальтом и мятными леденцами, которые я всегда держала в бардачке.

Из динамика раздался голос Раисы Петровны.

— Пусть Ваня думает, что у него есть бабушка. Детям не нужны дорогие подарки, им достаточно верить во всё, что им говорят.

Потом засмеялась Тамара.

— А если Виктор всё-таки сделает тест?

— Тогда скажу, что Ольга подкупила лабораторию. Такие, как она, всегда что-нибудь скрывают.

Я сидела неподвижно.

Это были её слова.

Её интонация.

Её смех.

Виктор выключил запись.

— Я столько лет защищал её, — прошептал он. — А она даже не пыталась защищать меня.

Я накрыла его руку своей.

— Тебе не нужно решать всё сегодня.

— А тебе нужно было решать всё одной. С операцией. С Ваней. С её обвинениями. Прости меня.

— Я не хочу, чтобы ты просил прощения всю жизнь.

— Тогда я буду каждый день доказывать, что услышал тебя.

Дом Раисы Петровны опечатали через три дня. Я приехала туда вместе с Виктором забрать документы и вещи. В комнате, где Ваня раньше сидел на краю дивана и ждал, пока бабушка разрешит ему взять печенье, было пусто.

На полке стояли фотографии Светланы и её детей. Их было много: дни рождения, поездки, утренники. Ванина фотография нашлась в нижнем ящике комода, за стопкой старых газет.

На снимке он держал тот самый деревянный самолётик с облупившимся красным крылом.

— Она даже не повесила его, — сказал Виктор.

— Теперь это неважно.

— Важно, Оля. Для него важно.

Он взял фотографию и положил её в карман.

В ящике я нашла ещё одну вещь — маленькую записную книжку с номерами дачников. На последней странице были записаны суммы переводов и фамилии людей, которым Раиса Петровна обещала «помочь закрыть вопрос». Там же стояла дата: день, когда она впервые потребовала у Виктора тест на отцовство.

Она готовила это давно.

Не защищала семью.

Строила запасной путь к обвинению.

Следствие длилось несколько месяцев. Деньги товариществу вернули частично, остальное взыскивали через суд. Раису Петровну признали виновной в присвоении средств и распространении ложных сведений. Ей назначили наказание, но я не почувствовала радости.

Я просто впервые за долгое время спокойно вдохнула.

Виктор продолжал ходить к психологу. Иногда он возвращался молчаливым и долго сидел на кухне, глядя на остывший чай.

— Ты скучаешь по ней? — спросила я однажды.

— По матери, которой, возможно, никогда не было, — ответил он. — Да.

— Это тоже можно пережить.

— А ты как пережила?

Я посмотрела на окно. За стеклом шёл первый снег.

— Я перестала ждать, что человек станет добрым только потому, что я буду терпеливой.

Через полгода мы переехали в другой район. Я устроилась бухгалтером в небольшую строительную фирму. У меня появился рабочий стол у окна, зелёная кружка и привычка проверять отчёты не из страха, а потому что мне нравились точные цифры.

Ваня пошёл в новую школу. В первый день он нарисовал нас троих: меня, папу и себя. Над головами у всех были одинаковые жёлтые круги.

— Это солнце? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это окна нашего нового дома. Там всегда светло.

Виктор прикрепил рисунок к холодильнику магнитом в форме маленького корабля.

Мы больше не обсуждали Раису Петровну за ужином. Не потому что забыли. Просто она перестала быть центром нашей жизни.

Однажды вечером, почти через год после юбилея, мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я всё поняла. Мне плохо. Ваня всё-таки мой внук. Привези его. Я хочу поговорить».

Следом пришло второе:

«Ты должна дать мне шанс».

Я показала сообщения Виктору.

Он долго смотрел на экран.

— Я не знаю, что ответить.

— А я знаю.

Я набрала: «Ваня не обязан встречаться с человеком, который называл его чужим. Мы не будем возвращаться к прежней жизни. Прошу больше нам не писать».

Палец завис над кнопкой отправки.

Виктор тихо сказал:

— Отправляй.

Я нажала.

Ответа не было.

Через несколько дней нам прислали вещи из опечатанного дома. Среди них оказался деревянный самолётик. Красное крыло всё ещё было облуплено, но Ваня сам раскрасил его заново — аккуратно, маленькой кисточкой, не выходя за края.

Он поставил самолётик на подоконник в своей комнате.

За окном падал снег.

В новой квартире горело жёлтое окно.

И самолёт наконец летел домой.