ЧАСТЬ 4 — На годовщине смерти отца муж назвал меня опасной для ребёнка, но после моей просьбы адвокат перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Максим набрал номер, пока я стояла у окна и смотрела, как по мокрой улице проезжают машины.

— Не возвращайся домой, — сказал он. — Ни за одеждой, ни за документами.

— Там все вещи ребёнка.

— Сейчас важнее, чтобы ты была жива и свободна.

У меня задрожали колени.

Не от страха за себя.

От мысли, что Роман уже строит новую жизнь вокруг моей дочери, пока я ещё ношу её под сердцем.

Максим вызвал следственную группу и отправил в родильное отделение копии лабораторных заключений. Потом позвонил в реестр, в банк и в клинику, где Роман собирался меня «лечить».

Телефон адвоката не замолкал.

Сначала позвонила София.

— Максима рядом нет? — спросила она.

— Он слушает вас, — ответил адвокат.

— Ана заблудилась. Она напугана. Мы хотим только помочь.

— Тогда вы не будете возражать против независимого медицинского осмотра и проверки финансовых переводов.

На другом конце повисла тишина.

— Вы всё неправильно поняли.

— Это скажете следователю.

София бросила трубку.

Через минуту позвонил Роман.

— Максим, убери её оттуда. У неё приступ.

Адвокат включил громкую связь.

— Где вы сейчас?

— Еду домой.

— Почему вы сообщили в полицию, что жена исчезла, если знали, где она находится?

— Она опасна. Она украла мои документы.

— Какие именно?

Роман замолчал.

Я услышала его дыхание — тяжёлое, быстрое, злое.

— Ана не в состоянии отвечать за себя, — сказал он.

— Это установит врач, а не вы.

— Я её муж.

— И именно поэтому вы больше не будете представлять её интересы.

Максим отключился.

В три часа дня к дому приехали следователь Карденас, сотрудница отдела защиты семьи и полицейский. Я была вместе с Максимом в его кабинете, а копии доказательств уже лежали в папках, подписанных по времени.

Роман вошёл через десять минут.

Он увидел меня, потом адвоката, потом людей у двери.

Его рука сжала ремень кожаной сумки.

— Ана, — сказал он мягко, — ты должна была остаться дома.

— Я больше не обязана оставаться там, где меня хотят запереть.

— У неё очередной эпизод, — обратился он к следователю. — Она не понимает, что говорит.

Карденас достал диктофон.

— Тогда вам будет легко объяснить эту запись.

Роман взглянул на устройство.

— Какую запись?

Следователь нажал кнопку.

Из динамика раздался его собственный голос:

— Если она не подпишет, я подмешаю больше. После родов она будет настолько слабой, что сама попросит меня всё оформить.

Роман застыл.

Я смотрела, как меняется его лицо. Сначала он не понял. Потом узнал интонацию. Потом услышал собственный смешок.

Это было страшнее любого крика.

Он услышал себя со стороны.

— Запись смонтирована, — выдавил он.

— Тогда объясните, почему на видео видны дата, место и ваш телефон, — сказал Карденас.

— Это не я.

— Ваш голос подтверждён экспертизой.

Роман повернулся ко мне.

— Ты всё разрушила.

— Нет. Я просто перестала помогать тебе прятать разрушенное.

Сотрудница отдела защиты семьи попросила его отойти от меня.

Он сделал шаг, но остановился, когда полицейский положил руку на кобуру.

— Где документы на дом? — спросил Карденас.

Роман молчал.

Максим ответил за него:

— Оригиналы были спрятаны в бачке. Там же находился телефон, который он объявил потерянным.

Следователь достал пакет с фотографиями.

— Мы осмотрим дом и изымем всё, что имеет отношение к делу.

Роман попытался позвонить своему адвокату. Тот приехал через сорок минут, выслушал обвинения и долго смотрел на выписки.

— Я не буду подписывать заявление о признании вас недееспособной, — сказал он Роману.

— Ты обязан защищать меня.

— Я обязан не совершать преступление вместе с вами.

Роман побледнел.

В тот же вечер банк заморозил спорные переводы, а реестр подтвердил запрет на продажу дома. Психиатр, подписавший заключение, признался, что получил деньги за заранее подготовленный документ. Клиника отменила госпитализацию и передала следствию переписку с Романом.

Алисия пыталась уехать из города, но её остановили на автовокзале. В её сумке нашли папку с планами ремонта и копию свидетельства о рождении, которого ещё не существовало.

София утверждала, что ничего не знала.

Пока ей не включили сообщение: «Когда её положат в клинику, дом будет твоим».

Тогда она опустила глаза.

Через два дня Романа задержали по делу о мошенничестве, подделке медицинских документов, попытке незаконного завладения имуществом и создании угрозы здоровью беременной женщины. Алисию и Софию тоже вызвали на допрос.

Я не присутствовала.

Мне больше не нужно было видеть, как они отвечают за свои решения.

Через неделю я вернулась в дом с сотрудником службы безопасности. В гостиной всё было на своих местах, но воздух казался чужим.

На стене висела фотография отца в спортивной форме. Рядом стояла коробка с медалями его учеников.

На кухне осталась чашка Романа. На краю засохло тёмное пятно от кофе.

Я выбросила её.

В ванной бачок был пуст. Крышку сняли, пакет забрали как вещественное доказательство. На белой плитке осталась тонкая царапина от металлического инструмента.

Я провела по ней пальцами.

И вдруг поняла, что больше не боюсь этого места.

Я боялась человека, который прятал зло в нём.

Сам дом не был виноват.

Через три недели родилась моя дочь. Я назвала её Валерией — в память об отце, который научил меня не бросать тех, кто слабее.

Когда акушерка положила ребёнка мне на грудь, Валерия сжала мой палец так крепко, что я рассмеялась сквозь слёзы.

— Она сильная, — сказала акушерка.

— Она свободная, — ответила я.

После выписки я изменила замки, установила свет во дворе и превратила бывшую комнату Романа в маленький кабинет. Там я хранила документы, детские вещи и новую папку с названием «Дом Валерия».

Я восстановила отцовскую спортивную секцию.

По утрам во дворе снова звучали удары мячей. Подростки приходили на тренировку, а я записывала их имена в толстую тетрадь с зелёной обложкой. По вечерам Валерия спала в плетёной люльке возле окна.

У меня появились простые привычки.

Я перестала проверять замок по пять раз.

Начала пить чай до того, как он остынет.

Каждое воскресенье мы с дочерью ходили на рынок за апельсинами. Дурасно спал на коврике у двери и больше не прятал под диванами чужие планы.

Через четыре месяца после задержания Романа пришло его первое письмо.

Он писал, что его подставили. Что Алисия заставила его. Что София всё преувеличила. Что он скучает по дому и хочет поговорить ради ребёнка.

В конце стояло: «Я всё ещё твой муж».

Я прочитала письмо один раз.

Потом отнесла его адвокату.

— Что ответить? — спросил Максим.

Я посмотрела на Валерию. Она сидела на полу и рисовала дом с жёлтым солнцем над крышей.

— Ничего. Все вопросы решаются через суд и только в присутствии специалистов.

— Ты уверена?

— Да.

Это было не наказание.

Это была граница.

Через несколько недель суд запретил Роману приближаться ко мне и дочери. Деньги отца вернули после ареста квартиры и проверки переводов. Часть средств пошла на ремонт спортивной площадки, часть — на лечение и будущие расходы Валерии.

Дом остался за мной.

Не потому, что я победила Романа.

А потому, что он не смог украсть то, что мой отец строил всю жизнь.

В первый день зимы выпал снег. Для Мете́пека это было редкостью: двор побелел за одну ночь, а на ветках апельсинового дерева застыли прозрачные капли.

Я завернула Валерию в тёплое одеяло и вынесла её на крыльцо.

Она сонно открыла глаза.

— Смотри, папа, — сказала я, сама не зная, услышит ли меня отец где-то там. — Мы остались дома.

На стене за моей спиной висела его старая медная карточка с именем Максима. Я больше не носила её в кошельке. Теперь она лежала в рамке рядом с фотографией отца.

А в ванной я оставила ту самую крышку от бачка. После осмотра её вернули мне с маленькой царапиной у края.

Я не выбросила её.

Она напоминала мне не о страхе, а о первом моменте, когда я выбрала себя.

Валерия пошевелилась и тихо заплакала. Я прижала её к груди, закрыла дверь и включила свет во всём доме.

Впервые мне не хотелось прятать ни один угол.

И в эту ночь в доме горел свет — не для тех, кто хотел меня найти, а для тех, кто наконец пришёл домой.