ЧАСТЬ 4 — Сын объявил меня недееспособным и привёл покупателей в мой дом, но после одного вопроса адвокат перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— После продажи дома он собирался отправить вас в закрытый пансионат, — сказала Анна. — Но это не самое страшное.

Она включила запись.

На экране была больничная палата. Лида лежала под капельницей, а рядом стоял Кирилл. Он держал в руках папку и говорил почти шёпотом:

— Подпиши отказ от лечения, мама. Врач сказал, что всё равно поздно.

— Врач такого не говорил.

— Тогда я сам решу, когда станет поздно.

В комнате у нотариуса Марина издала короткий звук и закрыла рот ладонью.

Кирилл отступил к стене.

— Это вырвано из контекста.

— Там двадцать семь минут, — ответила Анна. — Контекст будет представлен полностью.

Следователь надел на Кирилла наручники.

Я не почувствовал облегчения.

Только усталость.

Пока его выводили, он несколько раз обернулся.

— Папа, скажи им, что я твой сын!

Я посмотрел на его руки, на серебряный браслет, который когда-то купил ему на пятнадцатилетие.

— Именно поэтому мне было так больно тебе не верить.

Дверь закрылась.

Марина осталась в комнате одна. Она сняла кольцо Лиды и положила его на стол.

— Я не знала, что он пойдёт так далеко, — прошептала она.

— Но знали, что дом должен исчезнуть.

Она заплакала.

— Я боялась его.

— Теперь вам не нужно бояться. Но вам придётся отвечать.

Анна вызвала полицию и для неё.

В тот же вечер началась паника. Кирилл звонил из следственного изолятора, сначала мне, потом Анне, потом соседям. Он говорил, что всё недоразумение, что у него больное сердце, что деньги он вернёт.

Анна не отвечала.

Беляев прислал короткое сообщение: «Я официально отказался от защиты. Все дальнейшие обращения направляйте следователю».

Кирилл не привык слышать отказ.

На следующий день следователь приехал ко мне домой. Он поставил на стол диктофон и включил запись, которую я сделал на лестнице в первый вечер.

Из динамика раздался мой голос:

— Да, до пятницы он будет вывезен. Нет, он ничего не помнит. У меня есть заключение.

Потом голос Кирилла:

— Если отец начнёт сопротивляться, вызывай врачей. Пусть подпишут, что он опасен для себя.

Я слушал самого себя со стороны и вдруг понял, почему тогда на лестнице у меня так задрожали колени.

Я слышал не угрозу.

Я слышал, как мой сын заранее стирает меня из собственной жизни.

Следователь выключил диктофон.

— Вам нужно переехать хотя бы временно, — сказал он. — Пока идёт проверка.

Я поднялся на чердак.

Там всё осталось так, как было: чашка с засохшим чайным кругом, коробка гвоздей, ножницы Лиды и её тетрадь. На полке стояла фотография Кирилла в школьной форме. Я снял её, протёр пыль и поставил лицом к стене.

Потом увидел пустое место, где всегда лежал мой красный брелок-маяк.

Я сжал его в руке и только тогда понял, что всё это время носил его с собой.

Через две недели суд наложил арест на счета Кирилла и Марии. Сделка по продаже дома была признана недействительной. Медицинское заключение отменили, поддельную доверенность изъяли, а дело передали в суд.

Я не ходил на каждое заседание.

Некоторые вещи не нужно слышать много раз, чтобы понять их навсегда.

Через три месяца я переехал в небольшой город у реки. Снял квартиру на первом этаже и устроился консультантом в мастерскую по ремонту часов. Работа была тихой. Люди приносили старые будильники, настенные часы и карманные хронометры, а я возвращал им ход.

По утрам я открывал окно и слышал не крики Кирилла, а трамвайный звон.

Это оказалось непривычно.

Потом стало нормально.

Однажды в феврале ко мне пришла девочка лет семи с отцом. Она держала сломанные часы в ладонях.

— Вы сможете их починить? — спросила она.

— Если они ещё хотят идти.

— А если не хотят?

Я улыбнулся.

— Тогда мы не будем заставлять. Сначала послушаем.

Вечером я позвонил Анне. Она сказала, что Кирилл признал подделку документов и частично вернул деньги. Марина заключила соглашение со следствием и уехала к сестре в другой город.

— Вы хотите забрать кольцо Лиды? — спросила Анна.

— Нет. Оставьте его в материалах дела.

— Почему?

— Пусть будет доказательством того, что нельзя брать чужое и называть это подарком.

В марте пришло первое письмо от Кирилла. Он писал, что всё понял, что тюрьма изменила его, что ему приснилась наша мастерская и он снова был мальчиком.

Я дочитал до конца.

Потом убрал письмо в ящик, не отвечая.

Через неделю он позвонил.

— Папа, — сказал он, — я не прошу снять обвинения. Просто хочу увидеть тебя.

— Зачем?

— Потому что ты мой отец.

Я посмотрел в окно. На подоконнике лежал маленький рисунок, который оставила та девочка: часы, дом и красный маяк рядом с дверью.

— Я был твоим отцом всю твою жизнь, Кирилл. Но спасать тебя от последствий твоих поступков я больше не буду.

— Ты меня бросаешь?

— Нет. Я отпускаю.

Он долго молчал.

— Ты правда больше не приедешь?

— Нет.

Я положил трубку спокойно.

Не потому, что перестал любить сына.

А потому, что впервые выбрал не его страх, а свою жизнь.

В апреле суд вынес решение. Дом остался за мной, деньги вернулись на счёт, а Кирилл получил срок за мошенничество, подделку документов и давление на мать. Марине назначили наказание за соучастие.

Я не праздновал.

В тот день я просто пошёл на работу, починил старые часы и вечером сварил суп.

Он получился пересоленным.

Лида бы рассмеялась и сказала, что я опять читаю рецепты одним глазом.

Я поставил на стол две тарелки по привычке, а потом одну убрал.

За окном пошёл первый снег.

Я достал из кармана красный маяк. Эмаль на нём была стёрта, металл потускнел, но маленькое окошко всё ещё блестело в свете лампы.

Когда-то Лида сказала, что маяки не спасают корабли вместо капитанов.

Они просто показывают, где берег.

Я долго не понимал эту фразу.

Теперь понял.

На следующий день я прикрепил брелок к ключам от новой квартиры. Рядом висел ключ от мастерской часов. Я закрыл дверь, спустился по лестнице и впервые не оглянулся.

Маяк тихо звякнул о ключ.

Берег был найден.