Сестра толкнула меня в стеклянную дверь, а после пробуждения от комы мать отвела взгляд

Моя сестра толкнула меня сквозь стеклянную дверь так сильно, что я не успела даже поднять руки, а потом моя мать сказала, что я сама упала.

За секунду до этого я стояла в коридоре второго этажа с платьем на согнутой руке и серебряной заколкой в форме ласточки, приколотой к волосам. Сквозь узкое окно над лестницей лился тёплый солнечный свет. В следующую секунду раздался треск, похожий на выстрел, в лицо ударил ледяной воздух, и вокруг меня посыпались сверкающие осколки.

Я ударилась спиной о деревянный пол.

Боль пришла позже. Сначала я услышала голос Натали.

— Господи, Элла! Ты что натворила?

Она стояла надо мной, белая, но не от страха за меня. Она смотрела на разбитую дверь так, будто боялась не моего тела, а последствий.

Мама появилась на лестнице через несколько секунд. В руке у неё всё ещё была салфетка, пахнущая лимонным средством для мебели.

— Не двигайся, — сказала она.

— Мне больно, — прошептала я.

Натали резко повернулась к ней.

— Она сама бросилась назад. Я только хотела пройти.

Я попыталась вдохнуть, но в горле застрял металлический привкус. Где-то рядом звенело стекло. Я увидела свою заколку на полу: серебряная ласточка лежала среди осколков, одно крыло было согнуто.

Потом всё стало белым.

Но если рассказывать честно, эта история началась не с двери.

Она началась с утюга, шипевшего над складкой платья, и с запаха лимона в нашем коридоре.

Меня зовут Элла. Всю жизнь я думала, что самый безопасный способ выжить в нашем доме — быть тихой.

Натали была старше меня на три года, выше на голову и обладала удивительным талантом превращать любое помещение в свою сцену. Мама называла её «особенной». Отец говорил, что у неё просто сильный характер. Если Натали злилась, все замолкали. Если плакала, все бросались утешать. Если виноватила меня, отец первым произносил:

— Элла, ну уступи ей. Тебе что, трудно?

В двенадцать лет я услышала, как Натали спросила у мамы на кухне:

— Зачем ты вообще её родила?

Я сидела на задней лестнице и рисовала потрескавшийся цветочный горшок. Нож мамы глухо стучал по доске.

Долгое молчание.

Потом мама вздохнула.

— Не начинай.

И почти ласково добавила:

— Ты всё равно моя особенная девочка.

После этого я стала замечать каждую несправедливость. Мои хорошие новости встречали кивком, а плохое настроение Натали объявляли семейной чрезвычайной ситуацией. Когда я выиграла школьный конкурс рисунка, отец сказал, что Натали устала после тренировки. Когда Натали разбила мой планшет, мама объяснила, что сестра просто была под давлением.

А потом в тот июньский вечер я получила письмо о зачислении в летнюю художественную программу.

Я показала экран маме на кухне.

— Меня приняли, — сказала я.

— Это хорошо, — ответила она, даже не отрываясь от нарезанных апельсинов.

В этот момент вошла Натали. На её худи темнели пятна дождя, а спортивная сумка тяжело ударилась о плитку.

— Куда приняли? — спросила она.

— В городскую художественную мастерскую, — сказала мама.

Натали посмотрела на меня. Улыбка исчезла с её лица.

— Тебя?

— Да.

— И ты собираешься туда поехать?

— Я уже зачислена.

Она ударила меня по щеке так быстро, что я поняла случившееся только по жжению на коже. Внутри рта появился вкус крови.

— Натали! — сказала мама, но так, словно боялась, что дочь испачкает скатерть.

— Она опять лезет в мою жизнь! — закричала Натали.

Я прижала ладонь к лицу.

— Это не твоя жизнь. Это моя.

В её глазах что-то вспыхнуло.

Через десять минут мы оказались наверху. Я хотела запереться в комнате, но Натали схватила меня за плечо.

— Ты думаешь, теперь все будут смотреть на тебя?

— Отпусти меня.

— Ты всегда крадёшь то, что принадлежит мне.

— Я ничего у тебя не крала.

Она толкнула меня к стеклянной двери, ведущей на маленький балкон.

Моя рука нащупала холодную ручку. Серебряная ласточка зацепилась за прядь волос.

— Натали, не надо…

Её пальцы сжались на моём плече, и она рванула меня назад. Дверь за спиной дрогнула. Стекло пошло трещинами.

Мама кричала снизу:

— Что там происходит?

Натали наклонилась к моему лицу.

— Сейчас ты снова всё испортишь.

И толкнула.

Когда я открыла глаза, потолок был белым, а рядом с моей кроватью пищал прибор. Я попыталась пошевелить рукой, но пальцы не слушались.

В дверях стоял незнакомый мужчина с папкой. Он посмотрел на меня, затем на медсестру и тихо сказал:

— Она проснулась. Значит, нужно немедленно остановить оформление…

ЧАСТЬ 2

— Остановить оформление чего? — спросила я, но голос вышел хриплым и чужим.

Мужчина в дверях не ответил. Медсестра быстро подошла к кровати и поправила трубку у моего носа. На бейдже было написано: «Ирина». Она наклонилась ко мне, и я почувствовала запах мятной жевательной резинки.

— Не напрягайтесь, Элла. Вы в больнице Святого Марка. Вы были без сознания тридцать восемь дней.

Тридцать восемь дней.

Я попыталась вспомнить Натали, стекло, мамин лимонный запах. В висках вспыхнула боль.

— Моя семья… где они?

Мужчина с папкой опустил взгляд.

— Меня зовут Виктор Орлов. Я адвокат, которого назначил ваш отец.

— Где папа?

Ирина замерла с ладонью над капельницей.

— Элла, вам нужно отдыхать.

— Где мой отец?

Виктор сжал папку так, что побелели костяшки.

— Он умер через четыре дня после того, как вас перевели в реанимацию.

Комната стала слишком большой. Монитор рядом со мной запищал чаще.

— Нет.

— Сердечный приступ, — тихо сказал Виктор. — Но перед смертью он успел оставить распоряжения. И записать несколько материалов.

— Почему вы сказали, что нужно остановить оформление?

Он посмотрел на закрытую дверь.

— Потому что ваша мать сегодня должна была подписать документы о передаче дома и всех счетов Натали. Там есть пункт о том, что вы якобы не способны принимать решения самостоятельно.

Я рассмеялась, но смех тут же превратился в кашель.

— Я была в коме.

— Именно поэтому.

В тот день мама пришла после обеда. На ней было кремовое пальто, хотя на улице стояла жара. Она принесла букет белых хризантем и положила его на подоконник, не глядя на меня.

— Ты вернулась, — сказала она.

— Почему ты не сказала мне про папу?

Её пальцы сжались на ремешке сумки.

— Врачи говорили, что ты не выдержишь.

— А документы выдержала бы?

Мама побледнела.

— Виктор уже начал настраивать тебя против семьи.

— Он сказал, что вы хотели признать меня недееспособной.

— Мы хотели защитить тебя.

— От чего?

Она подошла к кровати и поправила край одеяла. Ткань зашуршала, как бумага.

— От твоих необдуманных решений. Ты всегда была слишком впечатлительной.

— Натали толкнула меня.

Мама резко выпрямилась.

— Не говори так.

— Я помню.

— Ты была без сознания больше месяца. Память могла исказиться.

Виктор поднялся со стула.

— Госпожа Белова, разговор окончен.

Мама впервые посмотрела на него с настоящей ненавистью.

— Вы обещали моему мужу, что не вмешаетесь, пока Элла не придёт в себя.

— Я обещал ему сохранить документы. Теперь ваша дочь пришла в себя.

После её ухода Виктор достал из папки маленький диктофон. Корпус был поцарапан, а на боковой кнопке виднелась полоска красной краски.

— Ваш отец оставил это у нотариуса, — сказал он. — Он просил включить запись только после вашего пробуждения.

Я смотрела на прибор, и мне казалось, что от него идёт холод.

— Что там?

— Я не знаю всей записи. Но знаю, что ваш отец боялся, что Натали снова причинит вам вред.

— Почему он не остановил её раньше?

Виктор отвёл взгляд.

— Он пытался. Поздно.

Через два дня меня перевели в палату восстановления. Я училась заново садиться, держать чашку и не плакать от боли в голове. На тумбочке лежала моя серебряная заколка. Медсестра сказала, что её нашли среди осколков в волосах.

Одно крыло ласточки было согнуто.

Натали пришла вечером. На ней был тот самый браслет, который я когда-то подарила ей на восемнадцатилетие. Она остановилась у двери, будто палата принадлежала не мне.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она.

— А ты выглядишь испуганной.

— Мама сказала, что ты всё забыла.

— Мама много чего говорит.

Натали сжала браслет на запястье.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Если начнёшь обвинять меня, разрушишь нашу семью.

— Ты уже разрушила её.

— Я не хотела, чтобы ты упала.

— Но ты толкнула меня.

Она наклонилась ближе.

— Ты должна сказать, что поскользнулась.

У меня похолодели пальцы.

— А если не скажу?

— Тогда мама потеряет дом. Я потеряю всё.

— А я потеряла тридцать восемь дней жизни.

Натали отступила. На пороге она вдруг прошептала:

— Ты не знаешь, что папа оставил после себя.

Ночью Виктор пришёл с двумя сотрудниками полиции. Один из них держал прозрачный пакет, внутри которого лежал мой согнутый серебряный якорь.

— Мы нашли ещё одну вещь, — сказал Виктор. — Но прежде чем показать её, вы должны услышать запись полностью.

Он нажал кнопку. Из динамика донёсся голос моего отца, глухой и торопливый:

— Если Элла проснулась, значит, Натали снова солгала. А теперь найдите в стене за зеркалом то, что я спрятал в день, когда ваша мать попросила меня…

ЧАСТЬ 3

— …попросила меня сделать вид, будто Элла никогда не жила в этом доме, — закончил отец на записи.

В палате стало тихо. Даже прибор у моей кровати словно перестал пищать.

— Что это значит? — спросила я.

Виктор достал из сумки складное зеркало в деревянной раме. На его обратной стороне виднелись свежие царапины.

— Ваш отец спрятал за зеркалом тайник. Полицейские нашли его сегодня утром.

Сотрудник полиции положил на стол плоскую металлическую коробку. Крышка была опечатана.

Мои руки задрожали.

— Откройте.

Виктор снял печать. Внутри лежали документы, флешка, свидетельство о рождении и несколько страниц, исписанных почерком отца.

На свидетельстве моё имя было указано иначе.

Мать — Елена Белова.

Отец — Сергей Беловой.

А в графе о рождении стояла дата на два года раньше той, которую я всегда знала.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Вы были удочерены, — сказал Виктор.

Я смотрела на бумагу и чувствовала, как внутри меня рушится что-то, что я принимала за фундамент.

— Натали знала?

— Да, — ответил полицейский. — Судя по записям, знала с четырнадцати лет.

Виктор включил флешку. Из динамика сначала послышался шум кухни, затем голос матери.

— Если Элла узнает правду, она потребует свою долю.

Отец ответил:

— Она имеет право на неё.

— Она не наша дочь по крови.

— Это ничего не меняет.

— Для Натали меняет всё. Я не позволю чужому ребёнку отнять у неё дом.

Потом в записи прозвучал голос Натали, ещё совсем юный, но уже резкий:

— Если она останется, я уйду.

Мать сказала:

— Не переживай. Мы сделаем так, чтобы она сама чувствовала себя здесь чужой.

Я закрыла глаза.

Вот почему мама никогда не говорила, что любит меня. Вот почему мои фотографии стояли в дальнем углу. Вот почему каждое доброе слово звучало как одолжение.

Но запись продолжалась.

— Она не чужая, — сказал отец. — Я забрал её из больницы, когда ей было три месяца. Я подписал документы, потому что мать отказалась от неё. Я выбрал её.

Я открыла глаза.

Виктор смотрел на меня, не вмешиваясь.

— Папа выбрал меня?

— Он оставил это отдельной запиской, — ответил адвокат. — Вы были его дочерью по закону и по жизни.

На последних минутах записи слышались голоса из коридора. Натали плакала.

— Я не хотела её убивать, — сказала она. — Я только толкнула. Она сама стояла у двери.

Мама прошипела:

— Ты скажешь полиции, что она поскользнулась.

— А если она умрёт?

— Тогда мы скажем, что это был несчастный случай.

Диктофон щёлкнул и замолчал.

Натали, стоявшая у двери палаты, издала короткий звук, похожий на всхлип.

— Вы не должны были это слышать, — сказала она.

Полицейский повернулся к ней.

— Натали Белова, вы задержаны по подозрению в причинении тяжкого вреда здоровью и попытке воспрепятствовать расследованию.

Она отступила, зацепившись каблуком за ножку стула.

— Элла, скажи им, что я не хотела.

Я смотрела на неё и впервые не чувствовала, что обязана её спасать.

— Я помню, как ты толкнула меня.

Мама бросилась к двери.

— Вы не можете арестовать мою дочь на глазах у больной!

— Можем, — ответил полицейский. — Особенно после этой записи.

Когда Натали вывели, Виктор раскрыл последнюю страницу отца.

— Здесь есть ещё один пункт. Ваш отец передал вам дом, счета и права на семейную мастерскую, но только при одном условии.

— Каком?

Виктор посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Вы должны узнать, кто на самом деле подписал документы о вашей госпитализации. Потому что под заявлением стоит подпись не вашей матери и не Натали…