ЧАСТЬ 4 — В сочельник мою девятилетнюю дочь вычеркнули из семейного портрета, а утром лицо моей матери внезапно побледнело

ЧАСТЬ 4

И этот человек уже знал, что документы поддельны.

Отец сбросил вызов.

Телефон тут же зазвонил снова.

— Ответь, — сказала я.

— Это не твоё дело.

— После сегодняшнего дня — очень даже моё.

Он выключил звук, но сообщение появилось на экране. Отец прочитал его и сел, будто ноги перестали держать.

Юрист протянул руку.

— Покажите.

— Не смейте трогать мой телефон.

— Тогда прочитайте сами.

Отец молчал.

Николь выхватила телефон раньше, чем он успел убрать его в карман.

— Здесь написано: «Я не буду участвовать в передаче дома. Банк получил копии ваших разговоров».

Мать закрыла лицо ладонями.

— Кто это?

— Кредитор, — ответил юрист. — Тот самый человек, которому ваш отец обещал перепродать дом. Он понял, что схема незаконна, и решил первым сообщить об этом в банк.

Отец вскочил.

— Это всё из-за неё!

Его палец указал на меня.

— Если бы ты не полезла со своими бумагами, всё бы осталось в семье.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх, а усталость. Тяжёлую, глубокую усталость человека, который слишком долго держал закрытую дверь, чтобы другие могли спокойно жить.

— Нет, папа. Всё разрушилось не из-за бумаг. Бумаги просто перестали это скрывать.

Он повернулся к юристу.

— Вы мой адвокат. Сделайте что-нибудь.

Юрист медленно покачал головой.

— Я больше не представляю вас. Вы скрыли от меня попытку передачи имущества и кредитные обязательства. Завтра я отправлю уведомление о прекращении договора.

— Вы не можете меня бросить!

— Могу. И уже сделал это.

Отец тяжело дышал. Потом юрист включил запись, которую я передала ему утром.

Из маленького динамика снова прозвучал отцовский голос:

— Она всегда делает то, что правильно. Особенно если попросить ради семьи.

Мать засмеялась следом.

Отец слушал, опустив руки.

Когда запись закончилась, в гостиной никто не заговорил.

— Я так не говорил, — прошептал он.

Николь посмотрела на него.

— Папа, это твой голос.

— Я был зол.

— Ты был уверен, что Меган никогда не посмеет ответить.

Он замолчал.

Элла всё это время стояла рядом со мной. Она не плакала. Только крепко держала свою металлическую ракету, и её острый нос впивался мне в ладонь.

Мать подняла глаза.

— Меган, куда нам идти?

— Я помогу найти временное жильё.

— Ты всё равно поможешь?

— Я не хочу, чтобы вы оказались на улице. Но это не значит, что я снова буду оплачивать ваш выбор.

Через два дня я вызвала оценщика и специалистов по ремонту. Родители собрали вещи в тишине. Николь забрала детей и долго стояла у двери, не решаясь уйти.

— Прости, — сказала она.

— За что?

— Я видела, как Элла замолчала за ужином. И ничего не сказала.

Я обняла её.

— Теперь сказала.

В тот вечер я вошла в гостевую комнату. На кровати лежал блестящий набор, подаренный Элле. Она не открыла его. Рядом стоял портрет, снятый со стены. В пустом месте вокруг Эллы остался неровный белый ореол — след цифрового ластика, который не смогли полностью спрятать.

Я не стала выбрасывать картину.

Просто убрала её лицом к стене.

Через три недели мы с Эллой переехали в небольшую квартиру над книжным магазином. Утром под окнами звенел трамвай, а вечерами пахло корицей и бумагой.

Я устроилась бухгалтером в мастерскую, где делали деревянные игрушки. Работа была спокойной. Никто не звонил мне ночью со словами, что срочно нужны деньги для чужого дома.

Элла записалась в кружок астрономии. На первом занятии она нарисовала ракету, летящую между звёздами, и подписала её: «Та, которая не исчезла».

Я прикрепила рисунок к холодильнику магнитом в форме луны.

Иногда Элла всё ещё спрашивала о бабушке и дедушке.

— Ты на них злишься?

— Иногда.

— А потом перестаёшь?

— Да.

— Почему?

Я поправила ей шарф перед школой.

— Потому что злость тяжёлая. А я хочу нести тебя, а не её.

В марте суд подтвердил моё право на дом. Родители не пришли на заседание. Их представитель сообщил, что они согласны на выселение и готовы погасить часть долга из продажи машины.

Я не торжествовала.

Когда секретарь зачитала решение, я просто закрыла глаза. Впервые за много лет мне не нужно было никого убеждать, что я имею право на собственную жизнь.

Дом я продала весной. Новый хозяин хотел снести старый камин, и я не возражала. Мне было достаточно забрать оттуда одну вещь — маленькую латунную звезду, которая много лет крепилась над полкой в гостиной.

Она была дешёвой, потемневшей и поцарапанной. Элла когда-то сказала, что это самая настоящая звезда в доме.

Мать написала мне в июне.

«Мы можем начать сначала. Привези Эллу. Отец всё понял».

Я прочитала сообщение за кухонным столом. За окном шёл первый летний дождь, а Элла в комнате смеялась над аудиокнигой.

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Начать сначала можно только там, где признают, что было раньше. Мы не вернёмся. Я желаю вам найти спокойствие».

Отец позвонил через минуту.

Я не взяла трубку.

Он звонил ещё дважды.

Я выключила телефон и пошла к Элле.

В октябре выпал первый снег. Мы поставили на подоконник горшок с маленькой елью, а латунную звезду повесили над её кроватью.

— Теперь она правда твоя? — спросила Элла.

— Наша.

— А если кто-нибудь снова попробует меня стереть?

Я села рядом и взяла её за руку.

— Тогда мы не будем просить разрешения остаться. Мы просто останемся там, где нас любят.

Элла улыбнулась и положила металлическую ракету на раскрытую книгу о созвездиях.

Позже я достала из шкафа старый семейный портрет. Белый ореол вокруг пустого места всё ещё был заметен. Я перевернула картину, закрепила на обороте фотографию Эллы — настоящую, живую, смеющуюся, с растрёпанными волосами.

Потом поставила её в рамку рядом с латунной звездой.

В комнате пахло яблоками и свежей краской. За окном медленно падал снег. Из соседней комнаты донёсся голос Эллы:

— Мам, ты идёшь?

— Иду.

Я выключила свет, но звезду оставила гореть в маленьком круге лампы.

Теперь её никто не мог стереть.