ЧАСТЬ 4 — Муж оказался в больнице с женой собственного брата, а когда я потребовала открыть сейф, его лицо внезапно побледнело

ЧАСТЬ 4

…я выбила телефон из руки Дэниела и посмотрела на Томаса.

— Кто ещё знал о твоём возвращении?

Он молчал.

Маркус достал телефон.

— Я звоню адвокату.

— Не звони тому, кто работал с Джулианом, — сказала я.

— Я знаю.

Мы выехали из хранилища под вой сирен. На заднем сиденье лежали копии документов, карта памяти и кремовый конверт моего деда. Я держала их на коленях, а маленький латунный компас с треснувшим стеклом лежал рядом.

Он больше не показывал направление.

Но теперь мне было ясно, куда ехать.

В суд.

Через сорок минут мы вошли в зал, где уже собрались юристы, представители совета директоров и человек в дорогом синем костюме. Я узнала его сразу.

Говард Белл.

Семейный адвокат, который сопровождал меня на похоронах отца. Человек, которому я доверяла с детства.

Он поднялся, увидев Томаса.

— Вы не можете находиться здесь, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Потому что этот человек юридически мёртв.

Томас посмотрел на него.

— Ты всегда был уверен, что смерть означает отсутствие.

Говард побледнел.

Я положила на стол папку.

— Вот документы о переводах. Вот экспертное заключение о подписях. А здесь запись разговора Джулиана.

Говард даже не взглянул.

— Миссис Вэнс, вы не понимаете, что ставите под угрозу.

— Я понимаю, что вы пришли сюда с поддельной доверенностью.

Он повернулся к председателю совета.

— Я действовал в интересах компании.

— В интересах Джулиана, — ответила я.

В зал вошёл следователь.

— Говард Белл, вы задержаны по подозрению в подделке документов, сговоре и сокрытии финансовых преступлений.

Говард попытался позвонить кому-то, но его адвокат, вызванный им заранее, забрал телефон.

— Я не буду вас защищать, — спокойно сказал он. — Вы скрыли от меня слишком многое.

Говард впервые понял, что остался один.

После этого начались месяцы проверок. Выяснилось, что Джулиан выводил деньги почти четыре года. Говард подделал доверенности. Авария отца была организована людьми, которых наняли через посредников. Джулиан не был за рулём самолёта, но именно он оплатил последнюю встречу с механиком.

Маркуса оправдали. Он передал следствию все документы, которые хранил в личном кабинете, и сам попросил проверить его счета.

Кларисса уехала к матери. Она дала показания и больше никогда не связалась с Джулианом.

Я тоже должна была ответить за то, что испортила средство в его дорожной сумке. Юрист объяснил, что это не отменяет его преступлений.

— Но это был мой поступок, — сказала я.

— Тогда не прячьте его, — ответил он. — Правда не становится меньше оттого, что в ней есть ваша неприятная часть.

Я признала вину в суде и получила условное наказание. Это было унизительно. Но впервые за долгое время я не пыталась выглядеть безупречной.

Через неделю после первого заседания Джулиан попросил показать ему запись.

Я пришла в комнату для свиданий одна.

— Ты не обязана приходить, — сказал он.

— Я хочу, чтобы ты услышал.

Я включила телефон.

Из динамика прозвучал его голос:

— Я не разведусь с Ребеккой, пока не получу контроль над её долями.

Джулиан закрыл глаза.

— Это вырвано из разговора.

— Вот продолжение.

— После её подписи компанию можно будет переписать на нужных людей. Маркус станет виноватым, а Томас останется мёртвым.

Он открыл глаза.

— Я был напуган.

— Нет. Ты был уверен, что никто не заставит тебя отвечать.

— Ребекка, я могу всё исправить.

— Уже нет.

Он впервые услышал собственный голос со стороны. И понял, что никакая улыбка больше не превратит его слова в ложь.

Я встала.

— Подожди.

— Что?

— Я действительно любил тебя.

Я посмотрела на человека, с которым прожила семь лет.

— Возможно. Но ты любил власть сильнее.

В тот вечер я вернулась в дом одна. В спальне всё ещё стояла большая кровать, но я сняла её и отправила на склад. На подоконнике лежала единственная вещь, которую я не смогла выбросить, — коробка из-под трюфелей, смятая дождём.

Я нашла её в шкафу через три недели после той ночи.

Внутри лежала одна засохшая конфета, покрытая белым налётом.

Я выбросила её.

Коробку оставила.

Отец поселился в небольшом доме у моря. Поначалу мы разговаривали осторожно, будто каждый звук мог разрушить хрупкое перемирие. Однажды он спросил:

— Ты когда-нибудь простишь меня?

Мы сидели на веранде, и ветер шевелил его седые волосы.

— Я не знаю, папа.

— Я заслужил этот ответ.

— Но я больше не хочу жить твоей смертью.

Он кивнул.

— Тогда живи своей жизнью.

Я продала городской дом и переехала в Бостон. Сняла небольшой кабинет над книжным магазином и начала консультировать семейные компании, которые боялись смотреть в собственные отчёты.

По утрам я заваривала крепкий кофе. Днём разбирала счета. Вечерами ходила пешком к реке, даже если шёл дождь.

Маркус стал председателем временного совета и восстановил компанию. Он приходил ко мне по воскресеньям, приносил хлеб из пекарни и каждый раз спрашивал, можно ли войти, хотя дверь никогда не была заперта.

Однажды в апреле он привёл шестилетнюю дочь.

Девочка нарисовала нашу семью на жёлтом листе. На рисунке были она, Маркус, я и Томас. Джулиана там не было.

— А где он? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Он сам ушёл с картинки.

Я улыбнулась.

— Иногда люди действительно уходят сами.

Спустя восемь месяцев мне пришло письмо от Джулиана. Он писал из тюрьмы. Просил встретиться, говорил, что следствие ошиблось, что Говард всё организовал, а он лишь пытался сохранить компанию.

В конце он добавил: «Я всё ещё знаю, как сделать тебя счастливой».

Я перечитала письмо дважды.

Потом ответила:

«Ты больше не знаешь, что делает меня счастливой. И я больше не позволю тебе узнавать».

Письмо я не отправила. Просто вернула его без ответа.

Через несколько дней выпал первый снег. Я стояла у окна нового кабинета и смотрела, как белые хлопья ложатся на перила. На столе лежал тот самый латунный компас.

Стекло всё ещё было треснувшим. Стрелка всё ещё застревала на востоке.

Но мне больше не требовалось, чтобы она показывала путь.

Я закрыла папку с отчётами, выключила свет и взяла компас в ладонь.

На этот раз я знала дорогу сама.