ЧАСТЬ 4

…На записи была моя квартира.

Дата стояла сегодняшняя.

Я увидела Элеонору на кухне, Виктора у двери и мужчину в форме сиделки, которого никогда прежде не встречала.

— Где это? — спросила я.

— В подвале склада, — ответил Маркус. — Он поставил камеры заранее.

На экране Виктор приблизился к моей матери.

— Скажите ей, почему вы молчали.

Элеонора подняла голову.

— Потому что боялась, что он убьёт тебя.

Я посмотрела на Виктора.

— Что ты сделал?

Он улыбался, но улыбка уже не была уверенной.

— Твой отец был не героем. Он украл деньги и пытался сбежать.

— Лжёшь, — сказал Данте.

— Ты всегда верил бумагам больше, чем семье.

Маркус поднял папку.

— Поэтому мы и принесли бумаги.

В этот момент в склад ворвались люди Данте. Виктор отступил, потянув Элеонору за собой.

— Ещё шаг — и она умрёт.

Я почувствовала, как внутри меня всё холодеет.

— Отпусти её.

— Ты должна была забеременеть раньше, — прошипел Виктор. — Тогда Данте бы не стал проверять старые счета.

Данте замер.

— Что ты сказал?

Виктор понял, что проговорился.

Я тоже.

— Беременеть раньше чего?

Он молчал.

Маркус включил вторую запись. На ней Виктор разговаривал с управляющей поместья три месяца назад.

— Не подпускай Арью к кабинету, пока я не скажу. Если она найдёт документы, всё закончится.

— А если хозяин спросит?

— Хозяин пока думает, что спасает её. Пусть продолжает играть своего защитника.

Запись оборвалась.

Виктор побледнел.

Элеонора вдруг ударила его локтем. Он ослабил хватку, и Данте мгновенно оказался рядом. Через секунду Виктор лежал на бетонном полу, а моя мать была в его руках.

Я бросилась к ней.

— Мам!

— Я в порядке, детка.

Её голос дрожал, но она была жива.

Сирены раздались через пять минут.

Виктор кричал, что все записи подделаны. Но Маркус уже передал следователям документы отца, записи с камер и данные о переводах. Миссис Кэллоуэй нашли в доме. Она призналась, что Виктор платил ей за наблюдение за мной и за подмену медицинских сведений.

Данте подошёл ко мне, когда Элеонору увозили на осмотр.

— Я должен был рассказать всё раньше.

— Да.

— Я думал, что если буду держать тебя рядом, смогу защитить.

— Ты не имел права решать за меня.

Он опустил взгляд.

— Знаю.

— И не называй ребёнка причиной, по которой я должна быть с тобой.

— Не буду.

Это был первый ответ Данте, в котором не было приказа.

На следующий день началась паника.

Телефон Маркуса звонил без остановки. Партнёры Виктора отказывались давать показания, банки замораживали счета, а люди из старой охраны пытались вывезти документы из поместья.

Данте вызвал всех в библиотеку.

— Кто ещё работал на Виктора? — спросил он.

Никто не ответил.

Тогда Маркус включил запись разговора Виктора с управляющей.

— Пусть она забеременеет до сделки, — говорил Виктор. — Тогда Данте подпишет всё, чтобы сохранить наследника.

Я услышала собственный голос на записи, записанный в тот день в коридоре.

— Я не ваша собственность.

А следом прозвучал голос Данте:

— Уже принадлежите.

В библиотеке стало тихо.

Данте закрыл глаза.

Он слышал себя со стороны.

— Я действительно так говорил, — прошептал он.

— Да, — ответила я.

— И ты всё равно осталась.

— Не ради тебя. Ради мамы. Ради себя. Ради ребёнка.

Он кивнул, будто эти слова были заслуженным ударом.

Через неделю я вернулась в комнату, которую снимала при поместье. Дверь была открыта.

На кровати лежала моя форма горничной. Рядом — медный брелок в виде чайника, который я уронила в кабинете. Данте положил его туда сам.

Я взяла его в ладонь.

Комната выглядела пустой, хотя в ней стояли все мои вещи. Пустой шкаф. Пустая полка. Пустое место возле окна, где я когда-то думала, что смогу стать незаметной.

Я больше не хотела быть незаметной.

Мы с мамой переехали в маленький город у озера. Ей нашли нового врача, а мне — работу в архиве городской больницы. Я сортировала документы, пила чай из толстой керамической кружки и каждый вечер проверяла, закрыта ли дверь.

Данте не приезжал без предупреждения.

Сначала он звонил каждый день.

Я не отвечала.

Потом начал писать коротко: «Мама прошла обследование?», «Тебе что-нибудь нужно?», «Я перечислил деньги на лечение».

Я возвращала деньги.

Через три месяца родился сын. Я назвала его Томасом — в память об отце.

Данте пришёл в больницу один, без охраны и дорогих подарков. Он стоял у двери палаты, держа маленькое вязаное одеяло.

— Можно войти?

Я посмотрела на спящего ребёнка.

— На пять минут.

Он вошёл и остановился у кроватки.

— Он похож на тебя.

— Надеюсь.

Данте улыбнулся едва заметно.

— Я не буду требовать, чтобы ты вернулась.

— Хорошо.

— Но хочу быть его отцом.

Я долго молчала.

— Тогда учись спрашивать, а не приказывать.

— Я буду.

Он сдержал слово.

Прошло восемь месяцев.

Томас научился ползать и каждый раз добирался до связки моих ключей. Медный чайник звенел по полу, и сын смеялся так громко, что мама выходила из кухни вытирать глаза.

В первое декабрьское утро выпал снег. Я стояла у окна, пока Томас рисовал на листе кривой дом, большое солнце и трёх людей рядом.

— Это кто? — спросила я.

Он ткнул пальцем в маленькую фигуру.

— Папа.

Данте приехал вечером. Он оставил машину за углом и поднялся без охраны. В руках у него была коробка с деревянными кубиками.

— Я могу войти?

— Да.

Это «да» не означало, что я забыла прошлое. Оно означало, что теперь дверь открывала я.

Мы сидели на полу, пока Томас строил башню. Данте не трогал мои ключи, не открывал шкафы и не спрашивал, почему я молчу.

Он просто был рядом.

В тот вечер пришло последнее письмо от Виктора. Его адвокат предлагал сделку и просил меня подписать заявление, будто я ничего не знала о записях.

Взамен Виктор обещал деньги и «возмещение морального ущерба».