ЧАСТЬ 4

— Тогда я узнаю, кто ещё подписывал эти отчёты. И начну с человека, который сейчас думает, что всё ещё может мной управлять…

Через минуту после этих слов директор вышел из переговорной и закрыл за собой дверь.

Телефон зазвонил почти сразу.

Он ответил на ходу.

— Говорите.

Я слышала только его сторону разговора.

— Нет.

Пауза.

— Нет, я не заберу заявление.

Ещё пауза.

— Вы можете отстранить меня от должности. Но вы не сможете заставить меня сказать, что моя сотрудница не отравилась на рабочем месте.

Он отключил телефон.

Юрист побледнел.

— Вы понимаете, что совет может заморозить ваши счета и снять вас с должности?

— Понимаю.

— Тогда нужно действовать осторожнее.

— Осторожнее действуют, когда ещё есть что терять.

Я сидела в кресле и смотрела на маленький ключ в его руке. Он был холодным и тяжёлым, хотя казался совсем крошечным.

Хейла увели не в наручниках, а под охраной. Директор не позволил никому ударить его, толкнуть или унизить.

— Он ответит по закону, — сказал он Фрэнку. — Не превращайте это в месть.

В больницу мы приехали вечером.

В коридоре пахло лекарствами и горячим пластиком. Мама лежала под белой простынёй, к её пальцу был прикреплён датчик. Лицо у неё было серым, губы сухими.

Я взяла её за руку.

— Я пришла в башню, — прошептала я.

Мамины веки дрогнули.

— Я же просила тебя не ходить…

— Я боялась.

— Я тоже.

Директор стоял у двери и не входил без разрешения. На нём всё ещё был тот самый тёмный костюм, только воротник расстегнулся, а на рукаве осталась белая пыль от старого склада.

— Мисс Вейл, — сказал он, — я должен был знать, что происходит в моей компании.

Мама попыталась сесть, но я остановила её.

— Не надо.

— Я не ждала, что вы поверите, — прошептала она.

— Я поверил вашей дочери.

— Она ребёнок.

— Она увидела то, чего не увидели взрослые.

Мама закрыла глаза. По её виску скатилась слеза.

— Я думала, если буду молчать, Марин не потеряет дом.

— Вы чуть не потеряли жизнь, — ответил директор. — Больше вы не будете выбирать между лечением и арендой.

На следующий день совет директоров попытался провести закрытое заседание. Но запись Норы уже появилась в новостях, а следователи опечатали нулевой этаж. Людей, отвечавших за поддельные отчёты, отстранили.

Хейл всё ещё утверждал, что его заставили.

Потом директор включил запись на общем собрании компании.

В большом зале было больше двухсот работников. Я сидела рядом с мамой, которая ещё быстро уставала и держалась за складной металлический тростник.

На экране появился фрагмент разговора Хейла.

— Люди кашляют всегда. Не выдумывай.

Его голос разнёсся по залу.

Хейл услышал собственные слова со стороны. У него дрогнул подбородок.

— Это вырвано из разговора, — сказал он.

— Тогда объясните, что именно вы имели в виду, — попросил следователь.

— Я… не помню.

— Но голос помните?

Хейл посмотрел на экран.

— Да.

— И слова ваши?

Он ничего не ответил.

Председатель совета сидел в первом ряду. Когда запись закончилась, директор положил перед ним папку.

— Ваши подписи стоят под каждым отчётом.

— Я не читал их лично.

— Но подписывали.

— Мне приносили документы.

— А Норе приносили ведро с химикатами. Разница в том, что она открыла его и увидела правду.

Председатель вызвал адвоката.

Адвокат выслушал его, затем медленно покачал головой.

— Я не буду представлять вас по делу об сокрытии вреда здоровью. Это создаёт конфликт интересов.

— Вы работаете на меня двадцать лет!

— Именно поэтому я понимаю, насколько всё серьёзно.

Председатель впервые опустил глаза.

Дальше всё происходило быстро.

Компания выплатила Норе лечение и компенсацию. Всем сотрудникам нулевого этажа предложили обследование. Опасные вещества вывезли, помещения закрыли, а независимая проверка обнаружила ещё четыре поддельных отчёта.

Хейлу предъявили обвинения.

Председателя совета отстранили.

Директор остался на своём месте, но отменил личный кабинет и переехал в обычную комнату рядом с отделом безопасности. Он сказал, что не хочет больше принимать решения за стеклом.

А я впервые вернулась в здание через три месяца.

Мама уже могла ходить сама, хотя ещё не брала ночные смены. У неё появилась новая работа — она стала проверять условия труда уборщиков и могла останавливать смену, если замечала опасность.

Мы жили в небольшой квартире возле парка. Там не протекал потолок, а батареи грели так сильно, что зимой я спала, высунув ноги из-под одеяла.

По утрам я ходила в школу.

После уроков рисовала жёлтые солнца на полях тетрадей. Одно солнце я подарила Фрэнку. Он прикрепил рисунок к стойке охраны рядом с расписанием смен.

Иногда директор приходил к нам на чай. Он не приносил дорогих подарков. Однажды принёс деревянную коробку с карандашами и долго извинялся, что не умеет выбирать цвета.

— У вас был тяжёлый год, — сказал он.

— У вас тоже.

— Да.

— Вы теперь боитесь потерять компанию?

Он подумал.

— Я боюсь снова не услышать человека, который просит о помощи.

Мама поставила на стол тарелку с пирогом.

— Тогда слушайте внимательнее.

Он улыбнулся.

Не как на фотографиях в газетах. По-настоящему.

Прошло восемь месяцев.

В один холодный вечер, когда за окном шёл первый снег, на мой стол легло письмо. Его передал курьер. На конверте было напечатано имя Хейла.

Я отнесла письмо маме.

Она прочитала его молча.

— Он просит встретиться, — сказала она.

— Зачем?

— Пишет, что хочет объяснить всё лично.

Я посмотрела на белые снежинки за окном.

— Ты хочешь его увидеть?

Мама покачала головой.

— Нет.

Я взяла ручку и написала ответ. Всего одну строчку.

«Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

Мама прочитала и тихо сказала:

— Ты стала очень взрослой.

— Я всё ещё ребёнок.

— Конечно.

Она обняла меня.

На следующее утро мы пришли в парк. Земля была покрыта снегом, а на скамейке рядом лежала маленькая жёлтая ленточка — такая же, какую мама когда-то вплетала мне в волосы.

Я подняла её и завязала на ручке своей школьной сумки.

Потом достала из кармана другой предмет.

Тот самый металлический ключ от шкафа семьдесят четыре.

Директор отдал его мне после завершения расследования.

— Почему мне? — спросила я тогда.

— Потому что ты первой повернула его в замке.

Теперь ключ лежал у меня на ладони и отражал зимний свет. Когда-то он привёл меня в башню, где взрослые не хотели слышать мою маму.

А теперь он просто был ключом.

Маленьким.

Холодным.

Моим.

Я сжала его в руке и пошла рядом с мамой по белой дорожке.