Я коснулась бокала на самом дорогом балу Манхэттена — и хозяин вечера приказал запереть все двери

Я рухнула на мраморный пол через секунду после того, как хозяйка вечера прошептала мне: «Тебе здесь не место».

Это случилось в половине одиннадцатого в бальном зале отеля «Астория», где под потолком свисали хрустальные люстры, а гости оценивали друг друга дороже, чем картины на стенах. Я держала ладонь на животе, скрытом складками изумрудного платья, и старалась не замечать взглядов. Семнадцатая неделя беременности ещё не была видна всем, но мне уже приходилось защищать себя от чужих вопросов.

Эвелин Раск наклонилась ко мне, держа бокал за тонкую ножку.

— Ты действительно отказываешься от шампанского?

— У меня утром встреча.

— Конечно, — усмехнулась она. — Архитекторы ведь не устают от собственного отражения.

Две женщины рядом тихо засмеялись. Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение, но проглотила ответ. За годы работы я научилась не тратить голос на людей, которые сначала замечали мой размер, а потом уже лицо.

В этот момент я увидела Романа Колдуэлла. Он стоял у колонны, окружённый банкирами и политиками, но смотрел только на меня. Для большинства гостей он был владельцем огромной судоходной империи. Для остальных — человеком, чьё имя произносили вполголоса и никогда не повторяли дважды.

Роман знал о ребёнке. Никто больше в этом зале не должен был знать.

Я взяла бокал у молодого официанта с дрожащими пальцами. Мы с Романом давно придумали безопасную привычку: я подносила шампанское к губам, делала вид, что пью, а потом незаметно ставила бокал на ближайший стол.

Но на этот раз всё пошло иначе.

Край стекла коснулся моей нижней губы, и я почувствовала горечь. Не вкус вина. Что-то резкое, химическое. Через мгновение губа онемела, а пальцы словно перестали мне принадлежать.

Я опустила бокал и увидела под его основанием крошечную бирюзовую наклейку в форме треугольника. Она была почти незаметна на прозрачном стекле.

— Роман…

Зал поплыл. Музыка превратилась в глухой гул. Бокал выскользнул из руки и разлетелся по мрамору, а я успела подумать только об одном: «Пожалуйста, пусть с ребёнком всё будет хорошо».

Роман пересёк зал раньше, чем мои колени коснулись пола. Его рука подхватила меня за плечи, а другой он прикрыл мой живот.

— Я не глотнула, — прошептала я.

Он посмотрел на осколки. Потом на моё побелевшее лицо. Затем заметил бирюзовую наклейку, прилипшую к одному из осколков.

Его лицо стало неподвижным.

— Никто не выходит.

Музыка оборвалась. Охрана закрыла двери, у служебных лестниц появились люди Романа, а гости впервые вспомнили, что этот вечер был устроен не просто для благотворительности.

Через несколько минут официанта нашли у запасного выхода. Он плакал и клялся, что не подмешивал мне яд.

— Тогда объясни наклейку, — сказал Роман.

Юноша посмотрел на осколок и мгновенно побледнел.

— Мне сказали, что она означает безалкогольный бокал.

Я повернула голову к Эвелин. Она стояла возле рояля, сжимая маленькую серебряную сумочку так сильно, что побелели пальцы. Официант проследил за моим взглядом и указал на неё.

— Это была она.

Охрана включила запись с кухни. На экране Эвелин передавала официанту деньги. Но за её спиной виднелась чья-то рука с чёрными часами и узким серебряным гербом.

Я знала этот знак. Он принадлежал одному из самых влиятельных фондов Манхэттена.

Роман тоже его узнал. Он посмотрел на Эвелин и спросил так тихо, что от этого стало страшнее:

— Кто угрожает твоей дочери?

Эвелин закрыла лицо ладонями. А Роман уже тянулся к папке, которую его начальник охраны положил на стол…

ЧАСТЬ 2

Роман раскрыл папку, но Эвелин опередила его. Она резко подняла голову, и на её лице не осталось ни капли прежней уверенности.

— Не трогайте мою дочь, — сказала она. — Я сделаю всё, что потребуется.

— Ты уже сделала, — ответил Роман. — Теперь говори.

В половине одиннадцатого нас отвели в маленькую комнату за библиотекой. Там пахло воском, мокрым камнем и раздавленными розами, принесёнными для украшения столов. Я сидела на кожаном диване, прижимая ладонь к животу. Немота с губ почти ушла, но сердце всё ещё билось слишком быстро.

Эвелин стояла у окна. За стеклом блестел ночной Манхэттен.

— Моя дочь Брук работает в фонде Вейла, — начала она. — Три недели назад она обнаружила переводы через фирмы-призраки. Деньги уходили на счета, которых не существовало.

— Сколько? — спросил Роман.

— Около сорока миллионов.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как лёд в стакане охранника ударился о стекло.

— И при чём тут я? — спросила я.

Эвелин посмотрела на меня.

— Престон Вейл узнал, что Брук собирается передать документы следователям. Он прислал мне фотографию её дома. На снимке она спала у окна. Потом прислал расписание её работы. Он сказал, что дочь исчезнет, если я не помогу ему следить за Романом.

— Что именно ему было нужно?

— Встречи Романа. Его маршруты. Ваши отношения. И… — Эвелин сглотнула. — Он хотел знать, беременны ли вы.

Моя рука замерла на животе. Я почувствовала не страх, а холодную ясность: кто-то наблюдал за мной задолго до этого вечера.

— Наклейка не означала яд, — продолжила Эвелин. — Престон сказал, что это отметка для безалкогольного бокала. Он обещал, что вы просто выпьете безопасный напиток, а потом охрана выведет вас из зала.

Роман резко встал. Ножка кресла царапнула паркет.

— Значит, кто-то заменил бокал после того, как ты его отметила.

В этот момент вошёл начальник охраны Антон Грей. На его манжете блестела капля крови, хотя сам он был невредим.

— Лаборатория, где могли определить вещество, сгорела, — сказал он. — Пожар начался сорок минут назад.

— Кто был внутри?

— Двое техников. Один пропал.

Роман посмотрел на меня.

— Мы уезжаем.

— Куда?

— В безопасное место.

— Я не поеду, пока не узнаю, что происходит.

Он наклонился ко мне и впервые позволил страху появиться в глазах.

— Мэдди, это уже не попытка напугать тебя.

До рассвета люди Романа нашли Престона на складе у реки. Его привезли в закрытый кабинет, где пахло машинным маслом и сырой древесиной. Он был без пиджака, с разбитой губой, но всё ещё пытался улыбаться.

— Ты думал, что сможешь спрятаться за фондом? — спросил Роман.

— Я ничего не делал.

— Тогда почему на твоём человеке были ключи от лаборатории?

Престон замолчал.

В ту же секунду снаружи раздался грохот. Пули пробили металлические ворота. Охранники бросились к окнам. Я присела за стол, закрывая живот руками, а Роман прикрыл меня своим телом.

Нападавших задержали через три минуты. У одного нашли дешёвый телефон. На экране было всего две строки: «Убрать свидетелей. Затем ехать в клинику».

Престон увидел сообщение и задрожал.

— Ты знаешь, кто это отправил, — сказал Роман.

— Нет…

— Знаешь.

Престон закрыл глаза.

— Это человек из вашей семьи. Тот, кому вы доверяли всю жизнь.

Роман шагнул к нему, но телефон в руке Антона внезапно зазвонил. На экране высветился номер клиники, куда меня должны были отвезти на обследование. Антон ответил, слушал несколько секунд, а потом медленно поднял глаза.

— Мэдлин, в клинике только что отключили свет. И кто-то уже вошёл в палату, где вас ждали…

ЧАСТЬ 3

Я вскочила так резко, что перед глазами потемнело. Роман удержал меня за локоть.

— Мы едем туда, — сказал он.

— Нет, — возразил Антон. — Это ловушка.

— Тогда пусть они думают, что ловушка сработала.

Через десять минут мы уже мчались по мокрым улицам к клинике. Сирены отражались в витринах, дождь бил по крыше автомобиля, а я держала в руках маленькую папку, которую Антон забрал из кабинета Престона. Внутри лежала распечатка переводов и фотография чёрных часов с серебряным гербом.

— Почему этот знак принадлежит фонду, но люди работают на кого-то из твоей семьи? — спросила я.

Роман молчал.

— Роман.

— Потому что фондом управляет не Вейл.

— А кто?

Он посмотрел на меня через зеркало.

— Мой отец.

У меня перехватило дыхание.

В клинике мы вошли через подземный гараж. Свет действительно был отключён. В коридорах горели только аварийные лампы, и от этого белые стены казались серыми. В палате никого не оказалось, но на подоконнике лежал мой медицинский браслет, который я ещё не успела получить.

На нём была такая же бирюзовая отметка.

— Они знали, куда мы приедем, — прошептала я.

В соседней комнате раздался стон. Мы нашли там Брук Вейл. Её руки были связаны пластиковыми стяжками, а на виске запеклась кровь. Эвелин бросилась к дочери.

— Брук! Кто это сделал?

Девушка посмотрела на Романа.

— Я не знаю его имени. Но он сказал, что вы всё равно будете молчать.

— Кто?

Брук дрожащими пальцами указала на папку.

— Я успела скопировать документы. Там есть имя человека, который подписывал переводы.

Роман открыл папку. На первой странице стояла подпись: «Говард Колдуэлл».

Его отец.

— Это невозможно, — произнёс Роман.

— Я видела его лично, — сказала Брук. — Он приходил в фонд каждую пятницу. И сегодня он тоже был там.

Престон, которого охрана привезла следом, опустил голову.

— Говард не отдавал приказов случайно, — сказал он. — Он хотел, чтобы Роман женился на другой женщине и передал управление компанией. Но когда узнал о ребёнке…

— Замолчи, — бросил Роман.

— Он решил, что ребёнок уничтожит его планы.

Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Всё это время опасность была не снаружи. Она сидела за столом рядом с Романом, улыбалась на семейных фотографиях и называла его сыном.

В коридоре вдруг зажёгся свет. На стене включился экран внутреннего наблюдения. На записи я увидела Говарда Колдуэлла в кабинете фонда. Он говорил по телефону, не подозревая, что камера продолжает работать.

— Если Мэдлин потеряет ребёнка, Роман подпишет всё, что я положу перед ним. А если не потеряет… уберите её до утра.

Роман стоял неподвижно. Его лицо стало серым.

Затем в кабинете раздался мой собственный голос. Я вспомнила: за день до бала Роман оставил у меня в мастерской старый диктофон, чтобы записать переговоры с подрядчиками. Он не знал, что устройство осталось включённым.

На записи Говард говорил дальше:

— Роман никогда не узнает правду о своей матери. И уж точно не узнает, кому на самом деле принадлежит первый пакет акций.

Экран погас.

— Что он имеет в виду? — спросила я.

Роман не ответил. Он смотрел на старую папку так, словно внутри лежала не бумага, а могила.

Антон поднял трубку.

— Роман, у нас новая проблема. Архивариус фонда только что передал документы следователям. Но перед этим он позвонил одному человеку.

— Кому?

Антон взглянул на меня.

— Вашей матери. Которая, как вы говорили, умерла восемнадцать лет назад…