ЧАСТЬ 4

Я перечитал сообщение трижды, стоя под дождём у входа в башню.

Потом удалил его.

Не потому, что испугался.

Потому что впервые понял: человек, который пишет мне такие слова, рассчитывает на мою одиночку.

Я позвонил начальнику службы безопасности.

— Поднимай людей, — сказал я. — Склад у реки. Никто не входит один. Полиция уже едет.

— А вы?

— Я еду в больницу к Саре.

На другом конце повисла пауза.

— Господин Хейл, если документы исчезнут…

— Тогда мы найдём другие доказательства.

— Но если там действительно человек Томаса?

Я посмотрел на мигающие огни скорой помощи.

— Томас уже потерял право выбирать, что я буду спасать первым.

В больнице пахло антисептиком и мокрой шерстью. Сара лежала под белым одеялом, к её пальцу крепился датчик, а на подоконнике стояла её бутылка из матовой стали. Белая лента вокруг горлышка промокла и потемнела.

Врач вышел навстречу мне через двадцать минут.

— Мы начали лечение. Отравление серьёзное, но вы приехали вовремя.

— Ребёнок?

Врач посмотрел на бумаги.

— Сердцебиение есть. Пока есть.

Я закрыл глаза.

Эти два слова стали для меня целой жизнью.

— Я могу её увидеть?

— Ненадолго.

Сара не спала. Она смотрела в потолок, а на её запястье виднелся след от медицинской ленты.

— Ты приехал, — прошептала она.

— Я обещал.

— А склад?

— Полиция едет туда.

Она отвернулась к окну.

— Я думала, ты выберешь компанию.

— Я тоже так думал.

В шесть утра мне позвонил мой адвокат Виктор Левин.

— Деклан, Томас утверждает, что все документы подбросили ему вы.

— Он может утверждать что угодно.

— Он говорит, что Сара была его сообщницей и что беременность придумана, чтобы получить долю.

Я сжал телефон так сильно, что побелели костяшки.

— Виктор, ты веришь ему?

— Я верю цифрам. И сейчас они выглядят ужасно.

— Ты на чьей стороне?

— На стороне закона. Но если ты хочешь, чтобы я защищал компанию, мне нужны полномочия.

— У тебя их больше нет.

— Что?

— Ты указан в журнале доступа. Ты входил в комнату отдыха в те же дни.

На линии стало тихо.

— Я не трогал её воду.

— Тогда докажи это следователям.

— Деклан, не увольняй меня сейчас. Мы знакомы двадцать лет.

— Именно поэтому я слишком долго тебе доверял.

Я отключился.

Через час полиция привезла меня на склад у реки. Ворота были вскрыты, на бетонном полу лежали обрывки документов и разбитая лампа. В воздухе стоял запах горелой бумаги.

На стене висел старый снимок: мой отец, молодой Томас и я, ещё подросток, в первом офисе компании. Фотография была разрезана пополам. Лицо отца исчезло, а моя половина осталась лежать возле пустого металлического шкафа.

— Мы нашли человека, — сказал следователь.

— Томаса?

— Нет. Уборщика склада. Он признался, что ему заплатили за поджог.

— Кто заплатил?

Следователь протянул мне телефон с записью камеры.

На экране Томас стоял перед уборщиком и говорил медленно, почти ласково:

— Если Деклан спросит, скажешь, что ничего не видел. А если он начнёт задавать вопросы, напомни ему про его мать.

Запись продолжилась.

— Он всегда ломается, когда думает, что виноват в чужой смерти.

Я слышал собственный голос со стороны впервые за эту ночь, потому что следователь включил другую запись — ту самую, с диктофона. На ней я кричал Томасу: «Ты убивал моего ребёнка!»

Мой голос звучал чужим.

Слишком злым.

Слишком испуганным.

Я понял, что Томас годами знал, на какие кнопки нажимать. Он спас меня из горящей машины, но потом построил всю мою жизнь так, чтобы я не мог представить её без него.

В десять утра его адвокат попытался договориться.

— Томас готов вернуть часть денег, — сказал он в коридоре суда.

— Он отравил Сару.

— Он утверждает, что вещество поступало из другого источника.

— Анализы говорят обратное.

— Если вы подпишете соглашение, дело компании можно закрыть без публичного процесса.

Я посмотрел на папку с уликами.

— Вы хотите, чтобы я снова спас его от последствий?

— Я хочу спасти вашу репутацию.

— Моя репутация не лежит в больничной палате.

Я отказался.

Через три дня следователи нашли в шкафчике Томаса остатки таллия, поддельную печать нотариуса и запасные ключи от комнаты отдыха. Ему предъявили обвинения в покушении на убийство, отравлении, подделке документов и хищении средств.

Я не присутствовал на первом заседании.

Сара попросила меня не приходить.

— Я не хочу, чтобы наша жизнь снова вращалась вокруг него, — сказала она.

Вместо этого я сидел у её кровати и слушал, как аппарат отсчитывает удары маленького сердца.

Через шесть недель Сара вернулась домой. Мы сняли квартиру в Кембридже, подальше от башни, причалов и людей, которые говорили со мной только потому, что знали мою фамилию.

Я продал верхний этаж башни и вложил деньги в фонд помощи рабочим портов. Не ради красивого жеста. Просто больше не хотел, чтобы один человек мог владеть всем, включая чужой страх.

Сара долго не могла пить воду из обычных бутылок.

Она каждый вечер проверяла крышку.

Однажды я поставил на кухонный стол её матовую стальную бутылку. Белая лента вокруг горлышка была новой, чистой и завязанной неровным узлом.

— Ты сам завязал? — спросила она.

— Да.

— У тебя ужасно получилось.

Я впервые за много месяцев рассмеялся.

— Значит, ты поправляешься.

Весной родился мальчик. Мы назвали его Ноа — не в память о прошлом, а потому, что это имя означало для нас спасение после долгой воды.

Когда я впервые взял его на руки, он сжал мой палец и нахмурился так серьёзно, будто уже собирался предъявить мне претензии.

— Он похож на тебя, — сказала Сара.

— Бедный ребёнок.

— Нет. Ему повезло.

Я не ответил.

Я ещё учился принимать такие слова.

Через четыре месяца пришло письмо от Томаса. Его адвокат передал его через секретаря суда. Внутри было всего несколько строк.

«Дек, ты не понимаешь, что я сделал для тебя. Я могу рассказать правду о твоём отце. Приезжай один. Мы всё исправим».

Я долго держал письмо над мусорной корзиной.

Потом написал ответ.

«Мне больше не нужно, чтобы ты объяснял мою жизнь».

И поставил точку.

Томас прислал ещё два письма. Потом одно без подписи. Я не открывал их.

В июле мы переехали в небольшой дом у Чарльз-Ривер. По утрам Сара работала из гостиной, а я учился менять подгузники, не роняя телефон и не путая крем с детским мылом.

Ноа спал в комнате с жёлтыми шторами. Над кроваткой висел рисунок, который Сара сделала сама: лодка на волнах и маленький круглый дом с дымом из трубы.

Я больше не ездил на Девятый причал ночью.

Я начал ходить пешком.

Научился замечать, как пахнет кофе на соседней улице, как скрипит деревянная ступенька, как ребёнок смеётся во сне.

Иногда мне всё ещё снился кабинет, погасшая лампа и голос Томаса из диктофона.

Но теперь я просыпался не от страха.

Я слышал, как в соседней комнате Сара наполняет бутылку водой.

И слышал дыхание сына.

В первый снег Ноа уже умел стоять, держась за край стола. Он потянулся к моей бутылке и попытался развязать белую ленту.

— Не трогай, — сказал я, улыбаясь. — Это семейная реликвия.

Сара посмотрела на меня поверх книги.

— Реликвия? Ей меньше года.

— Зато она пережила империю.