ЧАСТЬ 4

Я перечитала надпись трижды, хотя букв было всего несколько.

Хасинта провела пальцами по жетону и сразу поняла, откуда на нём кровь.

— Это жетон Тадео, — сказала она.

— Он был с Кастуло у обрыва?

— Нет. Тадео был его водителем.

Рамиро запер дверь и выглянул в щель между досками.

— Где он сейчас?

Хасинта повернула голову к дороге.

— Если оставил жетон, значит, хочет, чтобы мы нашли его раньше хозяина.

Мы не спали до рассвета.

Лусия свернулась на циновке, положив голову мне на колени. Матео держал медный свисток в кулаке так крепко, что на ладони остался красный след от глиняной бусины.

Я смотрела на его маленькие пальцы и думала, сколько ещё раз дети должны бояться взрослых решений.

В пять утра у дома остановилась повозка.

Тадео лежал под мешками с кукурузой. На виске у него темнела кровь, а рубашка была разорвана у плеча.

— Я не хотел его убивать, — прошептал он, когда мы занесли его внутрь. — Клянусь Богом, не хотел.

— Рассказывай, — сказала я.

— Никанор не сорвался. Кастуло приказал остановить грузовик у обрыва. Они спорили из-за бумаг. Никанор держал металлический ящик и сказал, что отнесёт его в город. Кастуло ударил его прикладом, потом столкнул с дороги.

У меня задрожали руки.

— Почему ты молчал?

Тадео закрыл лицо.

— Потому что у меня дочь. Кастуло сказал, что сожжёт дом, если я заговорю.

Рамиро присел рядом.

— Теперь заговоришь?

Тадео достал из-за пояса маленький ключ.

— Я записал разговор. Никанор включил прибор до того, как они встретились. Но копия осталась в кабине грузовика. Под сиденьем.

Хасинта положила мачете на стол.

— Вот почему Кастуло так боялся этой ночи.

К полудню мы уже ехали в город. Тадео лежал в повозке, Рамиро держал коробку, а я сидела рядом с детьми и прижимала ладонь к животу. Ребёнок внутри толкался, будто тоже торопился выбраться из этой дороги.

Управляющий округа выслушал нас в душном кабинете с зелёными ставнями. На стене висели часы, которые отставали на семь минут.

— Вы понимаете, против кого выступаете? — спросил он.

— Теперь понимаем, — ответила я.

Рамиро положил на стол план, договоры и запись. Тадео назвал дату, время и имена людей, которые были у обрыва.

Управляющий стал серым.

— Я обязан вызвать стражу.

— Вы обязаны сделать это не ради меня, — сказала я. — Ради всех, кто пил грязь, пока его ранчо поливалось чистой водой.

Кастуло приехал через час. Он ворвался в кабинет, не сняв пыльных сапог.

— Эта женщина лжёт! — крикнул он. — Она обезумела от горя.

— Тогда почему вы пришли так быстро? — спросила я.

Он замолчал.

Управляющий включил вторую запись. Из маленького прибора донёсся голос Кастуло, хриплый и близкий:

— Если Никанор не отдаст бумаги, столкните его. А вдову запугайте. Пусть никто не даст ей даже глотка воды.

Кастуло отступил к стене.

— Это невозможно.

— Вы только что услышали себя, — сказал Рамиро.

— Я этого не говорил.

— Говорили, — ответил Тадео с повозки. — Я стоял рядом.

Стражники вошли в кабинет. На этот раз никто не отвернулся.

Кастуло арестовали за убийство Никанора, угрозы и кражу воды. Его счета заморозили, а каменную перемычку разобрали под надзором округа. Дома тех, кто отказывал мне, не сгорели. Я не хотела, чтобы их дети платили за страх родителей.

Через две недели в поселке снова журчал ручей.

Через месяц я родила мальчика и назвала его Никанором. Хасинта держала его на руках и сказала, что у него голос отца.

Я начала работать в городской конторе, где записывали распределение воды. Рамиро снова преподавал, но теперь первым уроком каждого дня была честность. Элена приносила нам кукурузные лепёшки и каждый раз долго стояла у двери, прежде чем войти.

Однажды Матео спросил меня:

— Мама, почему ты тогда сказала, что ела утром?

Мы сидели на крыльце. Шёл первый снег, редкий для наших гор, и белые хлопья таяли на его волосах.

— Потому что хотела, чтобы вы не боялись.

— А ты боялась?

— Очень.

Он помолчал, потом снял с шеи медный свисток.

— Возьми себе.

— Это подарок твоего отца.

— Он сказал бы, что теперь ты тоже должна уметь свистеть, если нужна помощь.

Я улыбнулась и повесила свисток на гвоздь возле двери. Треснувшая глиняная бусина тихо качалась от ветра.

Через три месяца пришло письмо от адвоката Кастуло. Он предлагал мне деньги и дом в другом городе, если я откажусь от показаний.

Я не стала читать его второй раз.

— Передайте ему, что я больше не торгую водой, — сказала я адвокату по телефону.

— Вы можете начать новую жизнь без суда и грязи.

— Я уже начала.

— Подумайте о детях.

— Именно о них я и думаю.

Я положила трубку.

В тот вечер Кастуло прислал последнее сообщение через своего племянника:

— Он хочет знать, почему вы не взяли деньги.

Я посмотрела на ручей за окном. Вода бежала по камням, не спрашивая разрешения ни у одного влиятельного человека.

— Потому что я слишком дорого заплатила за право говорить правду, — ответила я.

Племянник ничего не сказал и ушёл.

Хасинта прожила ещё один год. Перед смертью она попросила открыть окно. Ей хотелось услышать ручей.

— Теперь ты знаешь, — прошептала она, — почему я ждала именно тебя.

— Потому что Никанор просил помочь мне?

— Нет. Потому что он верил, что ты не станешь похожей на тех, кто закрыл дверь.

После её похорон я вернулась домой одна, но впервые одиночество не казалось пустотой. В комнате спал маленький Никанор. Лусия раскладывала на полу деревянные фигурки, а Матео рисовал гору и голубую линию воды.

На рисунке у двери стояла женщина с мачете. Рядом был дом, из которого никто не уходил голодным и жаждущим.

Я прикрепила рисунок к стене медной булавкой.

Вечером пошёл снег.

Я сняла с гвоздя медный свисток и надела его на шею Матео перед школой. Треснувшая бусина легла ему на грудь, как маленькое сердце.

— Если станет страшно, свисти, — сказала я.

— А если страшно будет тебе?

Я посмотрела на ручей, на детей и на дверь, которую теперь могла открыть сама.

— Тогда ты будешь рядом.

Он кивнул.

Свисток качнулся на ветру, но не издал ни звука.

Мне больше не нужно было звать на помощь.

Пропустили начало?