ЧАСТЬ 4

Бабушка не повысила голос.

Она просто достала второй телефон.

— Елена совершеннолетняя через семь минут, — сказала она. — После полуночи его подпись больше ничего не решает.

Отец уставился на часы.

— Ты всё это подстроила.

— Нет, Артур. Это ты подстроил свою жизнь так, что теперь она рушится от одного точного вопроса.

Он бросился к двери, но водитель запер её изнутри.

— Откройте немедленно!

— Отойдите, — спокойно ответил водитель.

Киша схватила отца за рукав.

— Сделай что-нибудь. Позвони адвокату.

Он набрал номер. Через несколько секунд в гостиной раздался сонный голос.

— Генри, они приехали. Мама забирает Елену. Мне нужна помощь.

Адвокат помолчал.

— Вы подписывали отказ от стипендии?

Отец посмотрел на меня.

— Это не имеет значения.

— Имеет. И вы снимали деньги с её счёта?

— Генри, я спрашиваю, что мне делать!

— Ничего, — ответил адвокат. — Я больше не могу вас представлять. Завтра утром я сам свяжусь с попечительским советом и следователем.

Связь оборвалась.

Отец медленно опустил телефон.

Ему впервые было нечем прикрыться.

Бабушка попросила меня взять пальто. Киша попыталась пройти в мою комнату первой.

— Нельзя забирать её ночью. Она наша семья.

— Семья не запирает ребёнка на снегу, — сказала я.

Киша замерла.

Она посмотрела на меня так, словно только теперь увидела взрослую девушку, а не бесплатную няню для близнецов.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но это будет моя ошибка.

В 23:59 бабушка положила ладонь на моё плечо. Её кольца были холодными, но не причиняли боли.

— Ты готова?

Я посмотрела на дом, где провела детство. На занавеску, которую Киша задёрнула перед моим лицом. На золотые часы отца. На письмо, которое он спрятал.

— Да.

Ровно в полночь телефон бабушки коротко звякнул.

— С днём рождения, Елена, — сказала она.

И в этот же момент в комнату вошли двое сотрудников службы защиты детей и женщина из отдела расследований финансовых нарушений.

Отец отступил.

— Вы не можете войти без разрешения.

— Можем, — ответила женщина. — Нам передали записи и банковские документы. Кроме того, поступило заявление о том, что вы оставили несовершеннолетнюю на улице при опасной температуре.

— Я не знал, что она несовершеннолетняя до полуночи!

Слова вырвались сами.

Он замолчал.

Я увидела, как женщина записала их в блокнот.

— Повторите, пожалуйста.

— Я… не это имел в виду.

— Но вы это сказали, — тихо произнесла бабушка.

Позже, когда отец сидел на кухне под присмотром сотрудников, ему включили запись его телефонного разговора с академией.

Он услышал собственный голос.

«Она останется здесь. Мне нужна помощь с детьми».

Отец закрыл лицо руками.

— Я говорил это не так.

— А как? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Я думал, что у меня нет выбора.

— Выбор был. Ты просто выбрал себя.

Он снова опустил взгляд.

В три часа ночи я поднялась в свою комнату собрать вещи. На стене висели мои рисунки, приколотые ржавыми кнопками. В шкафу лежали старые тетради. На подоконнике стояла чашка с засохшими кисточками.

Я взяла только альбом, несколько платьев и фотографию мамы.

В комнате близнецов горел ночник. Они спали, прижавшись друг к другу. Я оставила на столе маленькую записку: «Я вас не бросаю. Я просто больше не могу оставаться вместо взрослых».

На крючке у двери висел мой красный шарф с вышитым серебряным компасом. Мама подарила его мне в последний день перед больницей. На одном конце давно распустилась кисточка, но я всегда заправляла её внутрь, чтобы не потерять.

Я сняла шарф.

Впервые за много лет мне не нужно было оставлять его кому-то, чтобы заслужить право выйти из дома.

Через три недели старый дом продали. Не разрушили до фундамента, как приказала бабушка в первую минуту, но разобрали опасную пристройку и закрыли комнату, где хранились документы. Дом перестал быть крепостью отца и стал просто зданием, которое больше никого не держало.

Артур вернул часть денег после соглашения с фондом. Остальное взыскивали официально. Киша уехала к сестре, забрав Лукаса и близнецов. Она несколько раз звонила мне, но я не отвечала сразу.

Мне понадобилось время, чтобы перестать вздрагивать от каждого звонка.

В академию я приехала ранним утром. В общежитии пахло краской, мокрыми пальто и кофе из автомата. Моя новая соседка, Мила, увидела альбом и спросила:

— Ты правда рисуешь людей по памяти?

— Иногда.

— А меня нарисуешь?

— Если перестанешь улыбаться так напряжённо.

Она рассмеялась. Я тоже.

Это был первый смех, который не требовал разрешения.

Через два месяца бабушка приехала навестить меня. Она вошла в мастерскую, поставила на стол коробку с тёплыми булочками и долго рассматривала мою работу.

Я нарисовала заснеженную дверь, а за ней — свет.

— Почему дверь закрыта? — спросила она.

— Потому что я сама решаю, кого впускать.

Бабушка кивнула.

— Хороший ответ.

В марте я встретилась с близнецами в маленьком кафе возле вокзала. Они выросли за зиму, но всё ещё держались за руки.

— Ты теперь художница? — спросил младший.

— Учусь.

— А мы можем прийти к тебе?

Я посмотрела на них и поняла, что больше не боюсь повторить чью-то жестокость. Я могла любить их, не возвращаясь туда, где меня ломали.

— Можете. Но только если будете звонить заранее.

— Мы будем.