ЧАСТЬ 4

Я не сразу поняла смысл его слов.

В печи потрескивали дрова.

Поппи перестала шевелиться.

Престон смотрел на Элиаса так, будто впервые увидел перед собой не человека, а приговор.

— Что значит «вместе с вашей сестрой»? — спросила я.

Элиас опустил телефон на стол.

— Моя сестра София работала в той клинике. В ночь рождения Поппи она погибла в автомобильной аварии, когда везла документы из родильного отделения. Среди них был отчёт о подмене записей.

— Вы думали, что Поппи погибла?

— Мне сказали, что все документы сгорели, а ребёнок, которого она сопровождала, умер. Я поверил. Потом начал проверять.

— И нашёл нас.

— Нашёл вас через семь месяцев после того, как вы открыли пекарню. Я не хотел пугать вас. Поэтому приходил по вторникам и ждал, пока пойму, кому можно доверять.

— А мне нельзя было просто сказать правду?

— Я боялся, что за вами наблюдают.

Лидия резко повернулась к окну.

— Они наблюдали, — сказала она. — И сегодня утром один из них стоял напротив пекарни.

Я подошла к жалюзи. На мокром тротуаре никого не было, только чёрный фургон медленно поворачивал за угол.

Телефон Элиаса зазвонил.

Он ответил сразу.

— Говори.

Несколько секунд он молчал.

— Уведите Поппи через заднюю дверь. Сейчас.

Престон дёрнулся.

— Что происходит?

Элиас посмотрел на него.

— Ваши люди решили, что вы больше не контролируете ситуацию.

— Какие ещё люди?

— Те, которым вы обещали медицинские записи.

Престон побледнел.

— Я никому ничего не обещал.

— Вы сказали это на записи.

— Запись ничего не докажет.

— Она докажет, что вы знали о подделке. А банковские переводы докажут, кому вы платили.

Престон схватил папку.

Элиас перехватил его руку.

— Не трогайте её.

— Это моя дочь!

— Вы вспомнили об этом только тогда, когда поняли, что она может стать свидетелем.

На лице Престона дрогнуло что-то похожее на стыд, но исчезло прежде, чем я успела поверить.

Мы вывели Поппи через кухню. На заднем дворе пахло мокрым картоном и яблочной кожурой. Лидия посадила нас в машину, а Элиас сел впереди.

— Куда мы едем? — спросила я.

— В безопасное место.

— Я не поеду неизвестно куда.

Он обернулся.

— Тогда поедем в участок. Но вы должны понимать: Престон не единственный, кто боится этих документов.

— Почему?

— Потому что в них указаны фамилии людей, которые шесть лет покупали детей и меняли их документы.

У меня похолодели руки.

— И ваша сестра узнала об этом?

— Да.

В тот вечер мы приехали в небольшой дом на окраине города. Там были камеры, усиленная дверь и комната с жёлтыми стенами, где Поппи впервые за день уснула без красной туфельки в руках.

Я сидела на кухне напротив Элиаса.

— Вы всё это время защищали нас из-за Софии?

— Сначала из-за неё. Потом из-за вас.

— А теперь?

— Теперь я хочу, чтобы правда стала публичной.

На следующий день начались звонки.

Прокуратура получила записи. Бывший адвокат Престона передал документы. Двое сотрудников клиники признались, что подделывали свидетельства. В банковских выписках нашли переводы от компании семьи Эшби.

Престона задержали у собственного дома, когда он пытался уехать.

Он не сопротивлялся.

Только спросил, где Поппи.

Я услышала его голос позже, в кабинете следователя. Запись включили на громкой связи.

«Если она не отдаст ребёнка добровольно, найдите способ доказать, что девочка вообще её».

Престон сидел напротив меня.

Он слышал каждое слово собственным голосом.

— Вы правда это сказали? — спросила я.

Он смотрел на стол.

— Я был в отчаянии.

— Нет. Вы были уверены, что вам всё позволено.

Следователь забрал запись и вышел.

Престон остался за стеклом комнаты для допросов. Его дорогие часы лежали рядом с протоколом. Стрелки двигались, а он впервые не мог заставить время повернуть назад.

Через месяц суд лишил его родительских прав и признал виновным в подделке документов, угрозах и незаконных переводах. Семья Эшби потеряла строительную компанию, а клинику закрыли.

Элиас дал показания о Софии.

Её имя внесли в официальный отчёт как имя человека, который пытался остановить преступление.

После заседания он стоял у ступеней суда, держал в руках маленькую медную подвеску от старого диктофона и смотрел на неё.

— Почему вы всё ещё храните это? — спросила я.

— Потому что она нажала кнопку перед смертью.

— Вы слышали её голос?

— Только последние семь секунд.

Он включил запись. Женский голос, тихий и испуганный, произнёс: «Если со мной что-нибудь случится, найдите девочку. Её мать Марло Харт. Она должна знать, что я пыталась».

Я закрыла глаза.

Поппи стояла рядом и держала меня за пальцы.

— Она была хорошей? — спросила дочка.

— Да, — ответил Элиас. — Очень.

— Тогда мы будем её помнить.

Элиас впервые улыбнулся по-настоящему.

Потом началась другая жизнь.

Не сразу.

Сначала были допросы, бумаги, встречи с психологом и ночи, когда я просыпалась от любого звука за дверью.

Потом появились обычные дни.

Я снова открыла пекарню. Поставила на витрину табличку с новым расписанием и перестала проверять улицу каждые пять минут.

Поппи пошла в школу. Она рисовала Софию в жёлтом пальто, хотя никогда её не видела. На каждом рисунке рядом стояли четыре человека: она, я, Элиас и женщина с длинными чёрными волосами.

— Почему у тёти Софии такое большое сердце? — спросила я однажды.

Поппи пожала плечами.

— Потому что она всех туда поместила.

Через три месяца выпал первый снег.

Я закрывала пекарню поздно вечером, когда на телефон пришло сообщение от Престона.

«Я всё понял. Дай мне увидеть её. Я изменился».

Я долго смотрела на экран.

Когда-то от его сообщений у меня дрожали руки. Теперь я чувствовала только усталость.

Я написала: «Поппи больше не обязана спасать вас от последствий ваших решений. Не приезжайте».

Затем заблокировала номер.

Элиас стоял у окна с двумя чашками кофе.

— Вы не обязаны быть сильной всё время, — сказал он.