ЧАСТЬ 4

— Не отдавайте ему детей, — сказала я. — Моя подпись поддельная.

— Нам нужно официальное подтверждение.

— Оно будет через десять минут.

Дана уже набирала номер судьи, который вёл наше дело. Доктор Воронцов стоял у стены, сжимая планшет так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Натаниэль попытался пройти к двери.

— Мне нужно в аэропорт.

— Вам нужно дождаться следователя, — сказала Дана.

— Вы не имеете права меня удерживать.

— А вы не имеете права подделывать судебные документы.

Он резко повернулся ко мне.

— Оливия, скажи им, что это недоразумение.

Я услышала в его голосе знакомую интонацию. Ту, которой он годами просил меня прикрыть его перед банком, родителями, детьми и соседями. Сначала он называл это любовью. Потом — семейной ответственностью.

— Ты сам отправил человека к Рэйчел, — ответила я. — Сам подделал разрешение. Сам пытался забрать детей.

— Я хотел их защитить.

— От кого?

Он открыл рот, но не нашёл ответа.

Телефон Даны зазвонил. Она включила громкую связь.

— Судья получила копии настоящего разрешения, — сообщил помощник. — Также направлено распоряжение аэропорту не передавать детей никому, кроме матери. Полиция уже выехала к терминалу.

Натаниэль побледнел.

— Это всё из-за неё, — прошептала Патриция. — Она всегда хотела разрушить нашего сына.

Доктор Воронцов медленно повернулся к ней.

— Ваш сын разрушил себя сам. Я предупреждал его не вмешиваться в архив.

— Вы знали? — спросила я.

— Я знал, что он пытался получить доступ к старой медицинской карте. Но не думал, что он изменит данные лаборатории.

Натаниэль схватил телефон.

— Мне нужен мой адвокат.

Он позвонил дважды. На третий раз адвокат ответил.

— Томас, немедленно приезжай. Они обвиняют меня в подделке документов.

Мы слышали голос на другом конце, потому что Натаниэль включил громкую связь случайно.

— Я видел запись, — сказал адвокат. — И видел банковские переводы. Больше я не могу вас представлять.

— Ты не можешь бросить меня сейчас!

— Могу. И уже бросил. Не звоните мне снова.

Связь оборвалась.

Натаниэль медленно опустил руку. На столе между нами лежала коробка клубники, одна ягода была раздавлена и оставила на белой салфетке красное пятно.

Через сорок минут в комнату вошли двое полицейских. Они показали Натаниэлю постановление о задержании для допроса. Патриция поднялась навстречу им.

— Вы не понимаете, кто он.

— Понимаем, — ответила женщина-полицейская. — Именно поэтому просим вас отойти.

Клэр не стала ждать. Она передала следователю переписку с Натаниэлем, фотографии переводов и сообщения, где он обещал ей дом, деньги и место в семейном фонде. Её беременность продолжили наблюдать, но все прежние обещания исчезли в один день.

Когда Натаниэля вывели, он остановился возле меня.

— Ты могла сказать мне, что знала о бесплодии.

— Я не знала. Ты скрывал это от всех.

— Ты всё равно уничтожила мою жизнь.

— Нет. Я показала документы.

Он хотел ответить, но за его спиной закрылись двери лифта.

В аэропорту Софи бросилась ко мне первой. На ней была жёлтая толстовка, а в руке она держала билет, смятый от волнения.

— Мам, нас правда не заберут?

— Нет, — сказала я и обняла её. — Больше никто не заберёт вас у меня.

Майлз прижал к груди Капитана Огурца.

— Папа сердился.

— Я знаю.

— Ты тоже сердишься?

Я посмотрела на стеклянный потолок терминала. За ним медленно темнело небо.

— Я устала, — ответила я. — Но уже не боюсь.

Через два дня Натаниэль потребовал встречи. Дана предупредила, что разговор будет записываться. Мы встретились в кабинете для свиданий при адвокатской конторе. На столе стоял пластиковый стакан воды, а рядом лежал маленький динамик.

Натаниэль пришёл без часов. Впервые я увидела его запястье пустым.

— Ты должна отозвать заявление, — сказал он.

— Нет.

— Я верну деньги.

— Ты вернёшь то, что украл.

— Оливия, мы были женаты двенадцать лет.

— Именно поэтому я так долго тебе верила.

Он потёр ладонью лицо.

— Я думал, что ты останешься. Ты всегда оставалась.

Дана нажала кнопку на динамике.

Из него прозвучал голос Натаниэля, записанный в гараже несколькими месяцами раньше: «Если она не подпишет развод, я сделаю так, что суд сочтёт её нестабильной. Дети останутся со мной, а дом уйдёт Клэр».

Натаниэль застыл.

Он слышал себя со стороны.

— Ты записывала меня? — спросил он.

— Нет. Камера в машине записывала звук, когда ты пытался вырвать у меня ключи.

Он снова услышал собственный голос: «Оливия, ты без меня никто».

На этот раз он закрыл глаза.

— Я не помню, чтобы говорил это.

— Но говорил.

— Я был зол.

— Ты был честен.

После этого встречи больше не было. Следствие установило, что Натаниэль подделал документы о временной опеке, выводил деньги из семейного фонда и пытался изменить медицинские записи, чтобы сохранить обещанный Клэр статус отца. Суд обязал его вернуть деньги, ограничил встречи с детьми и назначил психологическую экспертизу.

Патриция сначала звонила мне по десять раз в день.

— Ты разрушила фамилию Уитманов, — повторяла она.

Однажды я ответила:

— Фамилию разрушил тот, кто превратил её в угрозу.

После этого она больше не звонила.

Клэр исчезла из их дома ещё до первого заседания. Она сняла маленькую квартиру в Эванстоне и начала работать администратором в ветеринарной клинике. Однажды прислала мне письмо. В нём было всего несколько строк: «Я верила человеку, который обещал мне будущее. Вы верили ему дольше. Простите, что мои решения коснулись ваших детей».

Я не стала отвечать сразу.

Потом написала: «Берегите себя и ребёнка. Остальное пусть решают документы».

Через шесть недель мы уехали в Торонто.

Рэйчел встретила нас у аэропорта с горячим шоколадом. Софи выбрала комнату с окном во двор, а Майлз поставил Капитана Огурца на подоконник и заявил, что лось будет следить за снегом.

Я устроилась в небольшое архитектурное бюро. По утрам ехала на трамвае, слушала, как звякают двери, и покупала кофе в бумажном стакане с нарисованным кленовым листом.

Поначалу я просыпалась от каждого уведомления телефона.

Потом перестала.

Софи записалась в художественную студию. Майлз научился кататься на коньках и падал так смело, будто лед был создан именно для него.

В декабре выпал первый снег.

Мы стояли у окна, когда он спросил:

— Мам, а у нас теперь настоящая семья?

Я присела рядом.

— Настоящая семья — это не фамилия и не большой дом.

— А что?

— Люди, рядом с которыми не нужно бояться правды.

Он подумал и кивнул.

— Тогда у нас уже есть.

Я прижала его к себе. Софи молча положила голову мне на плечо.

В тот вечер я достала из шкафа свою старую дорожную кружку с облупившимся кленовым листом. Ту самую, которую брала в поездку в день развода. Кружка пережила двенадцать лет переездов, две разбитые кухни и один брак, который я слишком долго пыталась спасти.

Я налила в неё чай и поставила на подоконник рядом с рисунком Майлза. На рисунке были мы втроём, снеговик и маленький дом с жёлтым окном. Над домом он написал: «Место, где мама не плачет».

В январе Натаниэль прислал последнее сообщение.

«Я изменился. Дай мне увидеть детей без посредников. Мы можем начать сначала».

Я долго смотрела на экран.

Внутри не было ни злости, ни желания доказать, что он неправ. Только тихая ясность.

Я написала: «Дети будут видеться с тобой в порядке, установленном судом. Между нами начинать заново нечего».

Он ответил почти сразу:

«Ты правда больше ничего ко мне не чувствуешь?»

Я посмотрела на Софи, которая раскладывала кисти по цветам, и на Майлза, пытавшегося нарисовать снеговика без носа.

«Чувствую благодарность», — написала я. «За то, что ты наконец показал мне, от чего нужно уйти».

Я заблокировала номер.

За окном продолжал идти снег. На подоконнике остывал чай в моей старой кружке с облупившимся кленовым листом.

Майлз поднял голову.