Мою сестру нашли беременной в одиночной камере, а после просмотра записи начальник тюрьмы перестал улыбаться

Моя сестра потеряла сознание в одиночной камере, а врачи через час сообщили, что она беременна почти пять месяцев.

Я приехала в женскую колонию в два часа ночи, когда над промзоной шёл мокрый снег и прожекторы превращали решётки в белые полосы. Оксана лежала на узкой койке медицинского блока. На её запястье болтался пластиковый браслет, а под головой кто-то сложил полотенце с вышитым номером палаты.

— Вы Вера Соколова? — спросила дежурная врач.

— Да. Что с ней?

Врач посмотрела на меня так, будто боялась не моего вопроса, а собственного ответа.

— С ней всё будет хорошо. Но беременность уже четвёртый месяц, возможно, пятый.

Я решила, что ослышалась.

— У Оксаны нет свиданий. Ей запрещены посылки. В одиночном блоке работают только женщины.

— Я знаю, — тихо сказала врач. — Поэтому начальник приказал никого не выпускать из здания.

Оксана открыла глаза, когда я коснулась её пальцев. Они были ледяными, а ногти испачканы белой известью.

— Ты пришла, — прошептала она.

— Что произошло?

Она отвернулась к стене.

— Не спрашивай здесь.

В коридоре хлопнула металлическая дверь. Я вздрогнула, а Оксана вцепилась в мою ладонь.

— Вера, если они начнут говорить, не верь первой версии.

— Кто они?

— Те, кто улыбается, когда говорит, что всё под контролем.

Через сорок минут в медицинский блок привели другую заключённую. Её звали Лидия Кравец. Она шаталась, прижимая к животу клетчатое одеяло. Анализ подтвердил беременность.

Начальник колонии Аркадий Беляев появился в дверях, застёгивая на ходу форменную рубашку. На его большом пальце блестело кольцо с вмятиной, будто металл когда-то расплющили ударом.

— Это невозможно, — сказал он.

— Уже возможно дважды, — ответила я.

Он резко повернулся к врачу.

— В журнале посещений всё чисто?

— Чисто.

— Камеры?

— Работали без перерыва.

Беляев посмотрел на меня.

— Вы родственница, а не следователь. Не мешайте проверке.

— Я бывший следователь, — сказала я. — И знаю, что невозможные вещи обычно оставляют вполне земные следы.

К утру третья женщина, Марина Шевчук, пожаловалась на тошноту. У неё тоже обнаружили беременность.

В колонии объявили полную изоляцию. Закрыли ворота, отменили прогулки, забрали телефоны у сотрудников. Женщин из одиночных камер перевели в разные помещения, но они всё равно молчали. Ни одна не назвала имя мужчины. Ни одна не попросила помощи.

В комнате охраны пахло пережжённым кофе и пылью от старых вентиляторов. На стене висел план здания, испещрённый красными отметками. Техник Павел Нестеров перебирал записи за последние пять месяцев.

— Вот три двери до блока, — объяснял он. — Первая открывается картой, вторая кодом, третья только из комнаты дежурного.

— Кто проходил?

— Только женщины из смены.

— А если запись подменили?

Павел побледнел.

— Архив хранится на отдельном сервере.

— Значит, смотрим сервер.

До девяти утра мы видели одно и то же: пустой коридор, тележку с едой, полоску света под дверью, охранницу, которая каждые два часа заглядывала в смотровое окно. Ничего.

Потом Павел остановил запись.

— Подождите. Здесь странно.

На экране стоял коридор одиночного блока. В 03:17 изображение на долю секунды потемнело. Не пропало. Просто стало глубже, будто камера смотрела сквозь воду.

— Увеличь, — сказала я.

Он вывел на соседние мониторы другие камеры. Время совпадало.

03:17. 03:17. 03:17.

На одном экране появилась тень возле вентиляционной решётки. На другом дверная ручка едва заметно дрогнула. На третьем по полу скользнуло что-то белое.

Павел наклонился к монитору.

— Это не помеха.

— Что тогда?

Он перемотал на несколько секунд назад и занёс палец над клавишей.

— Вера, если я сейчас нажму, мы увидим, кто находился в коридоре на самом деле……

ЧАСТЬ 2

…Павел нажал клавишу, и изображение застыло на серой ряби. Затем коридор вернулся, но уже с другого угла. У вентиляционной решётки стояла женщина в белом халате.

Я узнала её сразу.

— Доктор Ирина Воронцова, — прошептала я.

— Она не дежурила в ту ночь, — сказал Беляев.

На записи доктор присела перед решёткой и вынула из кармана плоскую металлическую коробку. Она приложила её к стене. В камере не было слышно звука, но на соседнем экране загорелся индикатор внутренней связи.

Через минуту доктор встала и ушла. Двери не открылись. Карты не сработали. Она словно появилась из стены.

— Перемотай на предыдущую ночь, — сказала я.

Павел нашёл нужный участок. Та же рябь. Та же решётка. Та же коробка.

Но в этот раз Воронцова держала в руках небольшой прозрачный пакет. Внутри виднелась белая пластиковая трубка.

Меня пробил холод.

— Что она делала?

— Не знаю, — ответил Павел. — Но это уже не случайность.

Беляев ударил ладонью по столу. Его кольцо с вмятиной звякнуло о металл.

— Запись никому не показывать. До приезда областной комиссии.

— Вы только что видели врача в закрытом блоке, — сказала я. — Почему вас это не удивляет?

— Меня удивляет ваша истерика.

— Моя сестра беременна в камере, где даже зубную щётку принимают по описи.

Он приблизился.

— Ещё одно обвинение без доказательств, и я выведу вас за ворота.

— Попробуйте.

В этот момент с поста позвонили. Пятый номер камеры снова подал сигнал тревоги. Мы добежали туда за полминуты. Лидия сидела на полу, прижав ладонь к животу. На стене возле решётки проступало влажное пятно, хотя труба проходила с другой стороны.

— Она была здесь? — спросила я.

Лидия молчала.

— Кто приходил ночью?

Она посмотрела на камеру под потолком.

— Никто.

— Лидия, вы можете погибнуть, если будете молчать.

— Я знаю.

— Вас запугали?

— Нет. Мне пообещали.

— Что?

Женщина сжала клетчатое одеяло.

— Что ребёнка не отдадут мне.

В медицинском кабинете Оксана попросила закрыть жалюзи. На подоконнике стояла чашка с трещиной в виде молнии, и каждый раз, когда мимо проходил кто-то в коридоре, фарфор тихо постукивал.

— Скажи мне правду, — попросила я.

— Я не знаю всей правды.

— Ты видела Воронцову?

Оксана долго молчала.

— Не лицом к лицу.

— Тогда как?

— В вентиляции иногда включался голос. Женский. Она говорила, что всё закончится после родов.

У меня пересохло во рту.

— После родов чего?

Оксана закрыла глаза.

— Она сказала, что мы носим не своих детей.

Я почувствовала, как под рёбрами поднимается паника. За стеной включился старый холодильник, и его мотор загудел, словно кто-то начал быстро шептать.

— Почему вы не рассказали раньше?

— Потому что на следующий день после первого разговора в камеру принесли фотографию твоего дома.

— Моего дома?

— На обороте было написано: «Следующая фотография будет изнутри».

Я вышла в коридор и увидела у двери Воронцову. Она держала папку, перевязанную тонким коричневым шнуром.

— Вы угрожали моей сестре?

— Я спасала её.

— От кого?

— От людей, которые уже считают её ребёнка своей собственностью.

— Вы вводили им что-то через вентиляцию?

Доктор улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.

— Через вентиляцию невозможно провести то, о чём вы думаете.

— Тогда объясните.

— Не здесь.

Она посмотрела на потолок. Камера над нами мигнула красным огоньком.

— Если хотите узнать, почему беременные женщины молчат, найдите комнату старой прачечной. Там есть дверь, которой нет на плане.

— Вы пойдёте со мной.

— Нет. Но кое-кто уже идёт к вам.

В конце коридора раздались тяжёлые шаги. Беляев появился вместе с двумя сотрудницами и приказал мне отдать удостоверение.

— Вера Соколова, вы отстранены от проверки.

Я сжала папку Воронцовой, которую успела выхватить у неё из рук.

— Тогда почему вы так боитесь, что я её открою?

Беляев впервые посмотрел не на меня, а на шнур…

ЧАСТЬ 3

…Шнур оказался запечатан воском, на котором был оттиск частной клиники «Меридиан». Внутри лежали медицинские бланки, список фамилий и маленький накопитель с копиями видеозаписей.

В прачечной, куда мы пробрались через полчаса, пахло хлоркой и мокрым камнем. За стеллажом действительно скрывалась дверь. За ней находилась узкая комната с холодильным шкафом, центрифугой и журналом, в котором вместо имён стояли номера камер.

Доктор Воронцова вошла следом и закрыла дверь.

— Теперь вы знаете достаточно, чтобы вас убили, — сказала она.

— Тогда говорите всё.

Она опустила взгляд на список.

— Эти женщины были выбраны не случайно. У каждой есть ребёнок или близкий человек, которого можно было забрать. Им обещали смягчение режима, деньги для семьи, медицинскую помощь. Потом заставили подписать согласие на процедуру.

— Какую процедуру?

— Перенос эмбрионов. Их использовали как носителей для детей, заказанных богатыми людьми.

Я услышала собственное дыхание.

— Оксана знала?

— Она подписала бумагу, думая, что это лечение бесплодия после нападения в колонии. Ей сказали, что беременность прервут через несколько недель. Но потом Беляев изменил договорённости.

— Кто отец ребёнка?

Воронцова протянула мне заключение.

— Генетический материал принадлежит вашей сестре и мужчине, который умер за три года до её заключения.

— Это невозможно.

— Нет. Невозможным было то, что его образец хранился в клинике и оказался нужен одному человеку.

Она указала на последнюю страницу.

Там стояло имя Аркадия Беляева.

Я перечитала строку дважды. Потом ещё раз.

— Он заказал ребёнка от своего погибшего сына?

— Его сын Максим умер, не оставив детей. Беляев хотел продолжить фамилию и скрыть происхождение ребёнка. Оксана была выбрана потому, что вы когда-то расследовали финансовое дело против него.

В дверь ударили.

— Воронцова! Откройте!

Беляев.

Доктор вынула из кармана второй накопитель.

— Запись включится сама, если я не введу код до шести утра.

— Что на ней?

— Его голос. Он лично отдаёт приказ о процедурах и говорит, что дети не должны достаться женщинам.

Дверь распахнулась. Беляев вошёл с охранниками, но остановился, увидев документы у меня в руках.

— Вы ничего не понимаете, — сказал он.

— Я понимаю, что моя сестра стала частью вашей сделки.

— Она преступница.

— А вы кто?

Его лицо стало серым.

Воронцова включила запись. Из маленького динамика раздался голос Беляева:

— После родов оформить отказ. Если кто-то заговорит, перевести в карцер. Эти дети нужны не им.

Охранница у двери прикрыла рот ладонью. Павел, стоявший за моей спиной, перестал дышать.

Беляев рванулся к накопителю.

— Вы не знаете, с кем связались!

Я отступила, прижимая доказательства к груди.

— Зато теперь знаю, что вы сказали.

Именно тогда зазвонил телефон доктора. Она ответила, побледнела и передала аппарат мне.

— Вера, — сказал незнакомый мужской голос, — если вы хотите, чтобы Оксана увидела ребёнка после родов, приезжайте одна. Потому что в шесть утра мы заберём не только записи…

Я посмотрела на часы.

До шести оставалось сорок две минуты.

А затем голос добавил:

— Мы уже знаем, где живёт ваша мать…