ЧАСТЬ 4

…Я выбежала из депо, не чувствуя под ногами ступеней.

Марина Сергеевна догнала меня у ворот и схватила за локоть.

— Стой. Ты не поедешь туда одна.

— Я должна найти Диму.

— Найдём. Но сначала позвоним в полицию.

— Если они уже забрали его?

— Тем более.

Павел Андреевич вызвал следственную группу прямо к депо. Пока мы ждали, я набрала больницу. Медсестра долго не отвечала, потом в трубке раздался сонный голос.

— Травматологическое отделение.

— Пациент Дмитрий Орлов. Где он?

— Минуту… Странно, он числится в палате.

— Он там?

— Нет. По журналу его забрали родственники.

— Какие родственники?

На том конце повисла пауза.

— Мужчина предъявил паспорт и сказал, что он ваш брат.

У меня задрожали колени.

— У меня нет брата.

Через двадцать минут мы уже ехали к больнице на служебной машине. За окном метались фонари, мокрый асфальт отражал их длинными жёлтыми полосами. Марина Сергеевна сидела рядом, а Павел Андреевич говорил по телефону с полицией.

В приёмном отделении пахло хлоркой и варёным кофе.

Старшая медсестра принесла журнал.

— Вот подпись.

Я наклонилась над страницей. Мужчина записал имя «Алексей Орлов», а рядом поставил номер документа, которого у Димы никогда не было.

— Они не забирали его, — сказал Павел Андреевич. — Его вывезли под чужим именем.

— Но зачем?

Марина Сергеевна посмотрела на меня.

— Из-за книжки.

Я закрыла глаза и вспомнила отца. За несколько дней до смерти он пришёл ко мне на вокзал, хотя я была на смене. В руках у него был старый термос с вмятиной на боку. Он сказал: «Если я не успею всё закончить, ищи там, где ты впервые научилась слышать поезд».

Тогда я решила, что он говорит о детстве. В семь лет отец водил меня на железнодорожный мост возле нашего дома и учил различать вагоны по звуку колёс.

— Мост, — прошептала я.

— Что? — спросила Марина.

— Красная книжка может быть там.

Мы приехали к мосту под утро. Ветер гнал по насыпи мокрые листья, а под рельсами грохотали пустые грузовые вагоны. Я спустилась к старому бетонному устою и увидела металлическую коробку, замурованную в нише.

Замок уже был сломан.

Внутри лежала красная записная книжка, завёрнутая в промасленную ткань. На первой странице отец написал моё имя.

Я читала записи, пока руки не перестали слушаться. В книжке были даты, номера вагонов, суммы переводов и фамилии. Виктор Палыч годами списывал неисправные детали, а затем продавал их через подставную фирму. Отец собирался передать документы следователю. Его машину столкнули с грузовиком за два дня до встречи.

Марина Сергеевна тихо сказала:

— Теперь у нас есть всё.

— Не всё, — ответил Павел Андреевич. — Нужно найти Диму.

Телефон Виктора Палыча обнаружили в его кабинете. Сам он исчез. Но запись с Лапина уже была передана следователям, а Николай Петрович согласился дать показания.

Диму нашли вечером на заброшенной ремонтной базе за городом. Он лежал в подсобке, связанный пластиковыми стяжками, но был жив. Рядом сидел Лапин и плакал, повторяя, что просто выполнял приказ.

— Настя, — прошептал Дима, когда я вошла. — Я знал, что ты придёшь.

Я опустилась перед ним на колени и прижалась щекой к его холодной руке.

— Я думала, что потеряла тебя.

— А я думал, что потерял тебя ещё тогда, когда ты перестала спать и всё время говорила, что должна выдержать.

Виктора Палыча задержали на следующий день в автобусе, который уходил в соседний край. Он пытался позвонить адвокату, но тот отказался от дела после того, как увидел записи и финансовые документы.

Через неделю мы слушали его объяснение в маленькой комнате следственного управления. Перед ним поставили динамик.

Из него снова прозвучал его собственный голос:

— Девчонку увольняем сегодня. Пока она не вспомнила, что видела ночью.

Виктор Палыч смотрел в пол.

— Это вы записали незаконно, — пробормотал он.

— Но голос ваш, — ответил следователь.

— Я был зол.

— А про мужа тоже от злости сказали?

Он поднял голову и впервые услышал себя со стороны. Я видела, как у него задёргалась щека.

— Я не хотел, чтобы его трогали.

— Но приказали забрать.

— Я хотел только книжку.

— Цена не меняет поступка.

Я не испытывала радости. Только усталость. Странную, глубокую усталость человека, который слишком долго держал дверь закрытой, пока с другой стороны ломились чужие страхи.

Суд длился несколько месяцев. Лапин заключил соглашение со следствием и признался, что Виктор Палыч заставил его написать ложный рапорт. Камеры подтвердили: в момент стоянки пассажиры не стучали, а дверь вагона была заперта по инструкции.

Моё увольнение отменили.

Но я не вернулась в то депо.

После больницы Дима долго восстанавливался. Мама перестала капать валерьянку в чай и начала печь пироги по воскресеньям. А я устроилась начальницей смены на небольшом маршруте между северными городами.

Там не было дальних рейсов на трое суток. Там был старый вокзал, деревянная скамья у окна и привычка каждое утро проверять замки лично, не доверяя одной подписи в журнале.

Через два месяца Дима впервые сам дошёл до кухни.

Он держался за стену, но улыбался.

— Смотри, я почти герой.

— Ты просто упрямый.

— Это у нас семейное.

На холодильнике висел его рисунок: поезд, солнце и маленькая фигурка в фуражке. Рядом он нарисовал красный свисток, хотя никогда не видел его вживую.

— Это ты? — спросила я.

— Нет. Это поезд тебя зовёт.

Первый снег выпал в ноябре. Я стояла на перроне, поправляла воротник и слышала, как состав медленно набирает ход. В кармане лежал тот самый латунный свисток с облупившейся красной эмалью.

Однажды вечером пришло сообщение от Виктора Палыча. Он писал из следственного изолятора.

«Настя, я всё потерял. Помоги нанять другого адвоката. Ты ведь знаешь, что я не хотел тебя обидеть. Мы можем поговорить и всё исправить».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом ответила:

«Я больше не буду исправлять последствия ваших решений».

И заблокировала номер.

Дима сидел у окна и раскладывал на столе цветные карандаши.

— Кто писал?

— Человек из прошлого.

— Ты ему ответила?

— Да.

— И что сказала?