ЧАСТЬ 4

Я не сразу понял смысл её слов.

Томас жив.

Двадцать два года я говорил о нём в прошедшем времени. Сыновьям — что он не пережил инсульт. Маргарет — что всё закончилось. Самому себе — что тогда я сделал единственное разумное.

— Где он? — спросил я.

Дэвид прижал телефон к уху.

— В клинике Святого Иосифа. Нора нашла его там ещё три недели назад. Он не может говорить без аппарата, но понимает всё.

Маргарет сидела неподвижно. На столе между нами лежал лист с её подписью.

— Ты знала? — спросил я.

— Что он жив — нет. Что Изабель может вернуться — да.

— Почему ты подписала согласие на продажу дома?

Она подняла глаза.

— Потому что хотела остановить тебя.

Я отшатнулся.

— Продажей нашего дома?

— Дом был единственным, что связывало тебя с реальностью. Я выставила его на продажу через доверенного нотариуса и запретила перевод денег до твоего личного присутствия. Если бы Изабель пришла с тобой, она не смогла бы забрать ни рубля.

Нора тихо сказала:

— Маргарет попросила меня найти Томаса. Она не знала, что найдёт его живым.

Я смотрел на жену и впервые видел не женщину, которая напоминала мне о таблетках, а человека, который годами носил чужую тайну на плечах.

— Почему ты не сказала мне про Изабель сразу?

Маргарет провела пальцем по трещине на кольце.

— Потому что ты был счастлив. Я хотела, чтобы ты сам увидел, во что превратился.

Дэвид резко поднялся.

— Хватит разговоров. Если Изабель оформит кредит утром, нам придётся доказывать, что подпись поддельная.

— Куда она должна прийти? — спросил я.

— В нотариальную контору на улице Гранитной. В девять.

Я взял пальто.

Маргарет удержала меня за рукав.

— Не иди к ней один.

— Я не собираюсь спасать себя один.

В клинику мы приехали в половине восьмого. Томас лежал у стены, под тонким одеялом, и смотрел на меня так, будто ждал этого момента двадцать два года.

Его лицо осунулось. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой — такой же, как в моём воспоминании.

Я сел рядом.

— Томас, это я.

Он медленно поднял палец к аппарату.

Нора помогла ему включить электронную доску. Томас набрал несколько слов. Буквы появлялись медленно, одна за другой.

«Ты пришёл, когда уже нечего делить».

Я опустил голову.

— Мне нечего оправдывать.

Он напечатал: «Ты продал мою долю. Но деньги не взял».

Я посмотрел на Нору.

— Что это значит?

Она достала из сумки старую банковскую выписку.

— Томас перевёл деньги не Изабель. Он перевёл их на счёт благотворительного фонда, который вы оба создали для работников фирмы. Изабель украла только часть. Остальное исчезло потому, что вы отказались проверять документы.

Вот чего я не знал все эти годы: Томас не хотел отомстить мне. Он хотел сохранить выплаты для людей, которых мы наняли. А я, обиженный его молчанием, подписал продажу доли и ушёл.

Изабель нашла эту историю в старых бумагах. Она не создала мою вину. Она просто научилась ею пользоваться.

Томас набрал ещё одну фразу.

«Маргарет просила тебя приехать».

Я закрыл лицо ладонями.

— Я знаю.

— Он простит тебя? — тихо спросил Дэвид.

Томас посмотрел на сына, потом на меня и напечатал: «Прощение не возвращает годы».

Это было больнее любого обвинения.

В девять мы вошли к нотариусу. Изабель уже ждала нас. На ней было белое пальто, а в руке она держала кожаную папку.

— Ричард, ты привёл всю семью?

— Да.

— Значит, ты решил устроить спектакль.

— Нет. Я решил, чтобы каждый услышал одно и то же.

Она посмотрела на Маргарет.

— Вы всё ещё держитесь за него? После того как он бросил вас?

Маргарет ответила спокойно:

— Я держусь не за него. Я держусь за правду.

Изабель усмехнулась.

— Правда в том, что он сам переписал на меня дом.

Нотариус раскрыл бумаги.

— Вы принесли доверенность, но она недействительна. Ричард отозвал её вчера вечером.

Изабель повернулась ко мне.

— Ты не мог.

— Мог. И сделал это.

— Ты любил меня.

— Я любил, каким становился рядом с тобой. Это не одно и то же.

Она сжала папку. Из неё выпала фотография Томаса, сделанная в больнице.

— Он жив? — прошептала Изабель.

Нора подняла фотографию.

— Да.

Лицо Изабель стало белым.

— Тогда вы ничего не понимаете. Я не хотела его убивать. Я хотела, чтобы он почувствовал хотя бы часть того, что сделал мне.

— Что он сделал? — спросил я.

Она посмотрела прямо на меня.

— Он был моим отцом.

Маргарет вскочила.

— Томас никогда не говорил, что у него есть дочь.

— Потому что отказался признать меня. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Я нашла его имя в старом письме и годами искала. Он не открыл дверь.

Нора побледнела.

— Он не знал, что ты приходила. Его жена спрятала письма.

Изабель отступила.

— Лжёте.

— У Томаса сохранилась коробка, — сказала Нора. — В ней были все твои письма. Он думал, что ты их никогда не отправляла.

Это был удар, которого не ожидал никто.

Изабель медленно опустилась на стул.

— Он хотел найти меня?

— Да, — ответил я. — Но ты уже выбрала месть.

Она закрыла лицо руками. Я не почувствовал торжества. Только усталость и странную жалость к девушке, которая всю жизнь стучалась не в ту дверь.

Нотариус аннулировал доверенность. Кредит не оформился. Продажа дома была остановлена, но Маргарет всё равно отказалась возвращать объявление.

— Мы продадим его, — сказала она мне вечером в больничном коридоре.

— Ты хочешь уехать?

— Я хочу перестать жить в доме, где каждый шкаф хранит твои оправдания.

— Маргарет, я не прошу вернуть всё.

— Хорошо. Потому что вернуть всё невозможно.

Я кивнул.

— Что мне сделать?

Она посмотрела на стеклянную дверь палаты Томаса.

— Сначала скажи ему правду. Не ту, которая делает тебя лучше. Всю.

Я вошёл к Томасу один. Рассказал о договоре, о звонках, о том, что видел его имя и предпочёл не узнавать. Он слушал, не отводя взгляда.

Потом набрал на доске: «Верни деньги фонду».

— Верну, — сказал я.

Он написал: «И приходи не как спаситель».

— Как кто?

Томас долго печатал.

«Как человек, который наконец-то пришёл вовремя».

Через неделю я продал дорогие часы, машину и всё, что покупал Изабель, а вырученные деньги перечислил фонду работников. Дом Маргарет продала сама. Она не взяла у меня ни одной монеты, но попросила присутствовать при передаче средств Томасу.

Изабель не стала моей женой и не вернулась в мою жизнь. Она навещала отца по вторникам, сидела у его кровати и училась слушать ответы, которые не могла заставить его дать. Однажды она встретила меня в коридоре.

— Он спросил, почему я всё время прихожу одна, — сказала она.

— Что ты ответила?

— Что некоторые вещи нельзя исправить за один разговор.

— Это правда.

Она кивнула и ушла к Томасу.

Маргарет переехала в небольшой дом рядом с дочерью. Мы не восстановили брак и не стали изображать семью ради детей. Но каждое воскресенье я приезжал к ней с отчётами фонда, а она проверяла цифры, как когда-то проверяла мои таблетки.

Однажды она положила передо мной починенное кольцо.

— Я нашла его в ящике, — сказала она.

— Оставь себе.

— Оно никогда не было твоим.

Она надела кольцо на палец и добавила:

— Томас сегодня спросил, как тебя зовут.

Я замер.

— И что ты сказала?

Маргарет посмотрела на трещину внутри золотого обода.

— Сказала: «Это Ричард. Тот самый, который всё-таки пришёл».

В ту ночь Томас впервые сам поднял стакан с водой, и на его доске появилась короткая фраза: «Садись, Ричард. У нас осталось много несказанного».

Пропустили начало?