ЧАСТЬ 4 — Я ворвалась в прачечную за криком ребёнка, а через минуту моя мать указала на меня — и полицейский побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулак.

— Какого документа?

Офицер посмотрел на Веру.

— Завещания вашего отца.

Меня провели в маленькую комнату для бесед рядом с отделением. Там пахло антисептиком и горячим пластиком. Вера села напротив, а офицер положил на стол копии переводов.

— Ваш отец оставил дом вам, — сказал он. — Но, судя по предварительным данным, существует более поздняя бумага. В ней имущество переходит вашей матери.

— Отец не мог этого подписать.

— Почему?

Я вспомнила последний месяц его жизни. Он уже не мог держать ручку. Мать тогда никого не пускала в комнату, говорила, что ему нужен покой. Я была беременна, работала до последнего дня и верила ей.

Вера медленно достала ключ с буквой «О».

— Твой отец перед смертью отдал его мне, — сказала она. — Попросил открыть шкаф в старой мастерской, если твоя мать начнёт рассказывать, что дом принадлежит ей.

— Почему ты молчала?

Вера опустила глаза.

— Я испугалась. Она сказала, что у неё есть письмо, будто твой отец обвиняет меня в краже. Я поверила.

Я взяла ключ. Металл был тёплым от её ладони.

В больничный коридор вошёл мужчина в дорогом пальто. За ним шёл худой человек с папкой.

— Марина Орлова? — спросил мужчина.

— Да.

— Я представляю кредитора вашей матери. У нас есть нотариальное заявление, что вы отказались от наследства в её пользу.

Он положил папку на стол.

Моя фамилия стояла внизу документа. Подпись была похожа на мою, но слишком ровная. Я узнала её сразу: мать когда-то заставляла меня подписывать пустые листы «для коммунальных дел».

— Это подделка, — сказала я.

— Докажите.

Вера вдруг встала.

— В мастерской есть стол с выдвижным ящиком. Отец никогда не запирал его. Только после того, как заболел, начал прятать туда бумаги.

Через час мы уже ехали к дому под охраной. Мать оставалась в клинике, а сын — в реанимации. Я не хотела покидать больницу, но понимала: если документы исчезнут, мать сможет разрушить всё даже из палаты.

В мастерской пахло древесной стружкой и машинным маслом. Вера вставила ключ в замок старого шкафа. Внутри лежали инструменты, коробка с гвоздями и жестяная банка из-под леденцов.

Под ней нашли конверт.

Не серый и не запечатанный сургучом — обычный коричневый конверт с датой, написанной отцовским почерком.

«Марине. Только если Ольга попытается забрать дом или ребёнка».

Я разорвала бумагу.

Внутри было письмо и две страницы из медицинской карты. Отец написал, что мать несколько раз давала ему лишние таблетки, чтобы он подписывал бумаги, не понимая их содержания. Он подозревал подделку доверенности и просил Веру сохранить копии.

Но главное было в конце.

«Марина, я знаю, что ты будешь жалеть её, потому что она твоя мать. Не путай жалость с доверием. Если она придёт за твоим ребёнком, ищи не слова, а то, что она заранее приготовила».

Я перечитала письмо, и в этот момент телефон офицера снова зазвонил.

— Говорите, — ответил он.

Несколько секунд он слушал.

— Что значит, сбежала?

Я вскочила.

— Кто сбежал?

Офицер медленно опустил телефон.

— Ваша мать покинула клинику. Она забрала из палаты свою сумку и сказала медсестре, что едет к вашему сыну.

Мы вернулись в больницу через девять минут. У входа стояла Вера, прижимая к груди ту самую коробку. Она плакала.

— Она была здесь, — сказала Вера. — Пыталась пройти в отделение.

— Где она?

— Я закрыла перед ней проход и позвала охрану. Но она оставила это.

На коробке лежал лист бумаги.

«Если хотите, чтобы ребёнок остался жив, приезжайте в прачечную одна».

Моя кровь застыла.

Офицер хотел вызвать подкрепление, но я уже поняла: мать рассчитывала именно на мой страх. Она снова заманивала меня туда, где всё началось.

— Я не поеду одна, — сказала я. — Но поеду.

Через двадцать минут мы вошли в прачечную. Чугунная кастрюля всё ещё лежала на кафеле, а возле ванны темнело пятно высохшей воды. На стиральной машине стояла переноска для младенцев. Пустая.

Мать вышла из-за двери кладовой.

В руке она держала медицинский шприц.

— Отдай мне документы, — сказала она. — И я уеду.

— Где мой сын?

— В больнице. Я не смогла до него добраться.

Её лицо было белым, на виске темнела повязка.

— Ты чуть не убила его.

— Я хотела только, чтобы ты испугалась и отдала мне дом!

— Ты дала ему успокоительное.

Мать сжала шприц так сильно, что побелели пальцы.

— Мне нужны были деньги. Я думала, ты поймёшь. Ты всегда получала всё: отца, дом, ребёнка. А мне оставались счета и чужие обещания.

— Ты могла попросить.

— Я просила! Ты сказала, что у тебя нет денег.

— Потому что их действительно нет. Я тратила их на лечение сына.

В дверях появился офицер. За ним — Вера и мужчина из службы охраны.

Мать резко обернулась и попятилась к ванне.

— Не подходите!

— Положите шприц, — сказал офицер.

— Она всё равно заберёт дом!

Я достала письмо отца и подняла его так, чтобы мать увидела почерк.

— Он знал, что ты делаешь.

Её взгляд упал на первую строку. Лицо изменилось, но не от раскаяния. Скорее от того, что последняя дверь для лжи закрылась.

— Он был больным, — прошептала она.

— Но не настолько, чтобы не видеть тебя.

Мать опустила руку. Шприц упал на плитку и раскололся.

Её задержали не в наручниках, а под руки, потому что после удара она едва стояла. Кредитор получил копии документов и понял, что его самого втянули в подделку. Дом временно опечатали, а затем все бумаги отца передали нотариусу и экспертам. Доверенность признали поддельной.

Через три дня мой сын впервые открыл глаза без кислородной маски. Врач разрешил мне взять его на руки. На его запястье был крошечный браслет с номером палаты, а пальцы снова обхватили мой палец.

Мать прислала из клиники одно письмо. В нём не было просьб о прощении. Только признание долгов, имён и того, кому она обещала дом. Я передала письмо следователю, а потом долго сидела рядом с сыном и не открывала второе.

Когда я всё же прочитала его, там была одна фраза:

«Я не знала, что твой отец оставил тебе не дом, а предупреждение».

Я сложила письмо и убрала его в ту же жестяную банку, рядом с ключом. А потом сын сжал мой палец — так крепко, будто сам держал меня в этой жизни.

И в пустой прачечной ещё долго капала вода из незакрытого крана.