ЧАСТЬ 4

…— Покажите документ, — сказал Марк.

Мы стояли у крыльца под мелким дождём. Незнакомец держал папку обеими руками, будто боялся, что она обожжёт ему пальцы. На первой странице стояло моё имя, адрес дома и сумма, от которой у меня перехватило дыхание.

Ниже была подпись.

Не моя.

— Я не заключал договор, — сказал я.

— Мистер Харпер, соглашение поступило от имени вашего представителя. Компания уже перевела задаток.

— Какого представителя?

Мужчина посмотрел на Даниэля.

Даниэль стоял на ступеньках, засунув руки в карманы.

— Он не имеет права говорить от моего имени, — произнёс я.

— Это выяснится быстро, — ответил Марк. — Но сейчас вы не подписываете ничего и не отдаёте никаких денег.

Незнакомец сглотнул.

— Я не знал, что возникла проблема.

— Проблема возникла не сегодня, — сказала Элизабет.

Она стояла рядом со мной, всё ещё держась за ушибленный локоть. На ней был жёлтый свитер, и под воротником виднелась тонкая красная царапина. Я заметил её только сейчас.

Мужчина ушёл, пообещав вернуться с руководителем компании. Марк забрал копии документов, а мы вошли в дом.

Даниэль не двинулся.

— Ты разрушил всё, — сказал он.

— Нет. Это сделал ты, когда решил, что мой дом уже принадлежит тебе.

— У меня были долги.

— Я знаю.

— Ты мог дать мне деньги.

— Я уже дал тебе год жизни без аренды.

Он резко повернулся к Элизабет.

— А ты? Ты всё это время собирала против меня бумаги?

Она достала из сумки жестяную коробку.

— Я собирала доказательства, потому что боялась, что ты однажды подделаешь не только подпись.

Внутри лежали распечатки переводов, письма от кредиторов, копии его сообщений и листок с датами. На последнем листке Элизабет записала: «В понедельник он сказал, что папа должен исчезнуть из дома до оценки».

Я прочёл строку дважды.

— Когда он это сказал?

— В прошлый понедельник.

Даниэль побледнел.

— Ты подслушивала.

— Я жила рядом с тобой, — ответила она. — Мне не нужно было подслушивать. Ты говорил так, будто весь дом должен тебя слышать.

Он сделал шаг к ней.

Я встал между ними.

— Не подходи.

— Ты собираешься выгнать меня после всего, что я сделал?

— Да.

Это было не наказание. Это была граница, до которой я наконец дошёл.

Марк вызвал независимого специалиста по почерку и связался с банком. Затем мы поехали к нотариусу Бреннеру. В его кабинете пахло воском и старой кожей. Он достал журнал, надел очки и провёл пальцем по записи.

— В день, который указан в доверенности, мистер Харпер был у врача, — сказал он. — Я помню, потому что сам заверял его медицинскую форму месяцем позже. Доверенности я не оформлял.

— А эта подпись? — спросил Марк.

Бреннер посмотрел на копию.

— Подделка. Причём неумелая.

Я почувствовал не облегчение, а усталость. Мне хотелось, чтобы всё это оказалось страшным недоразумением, а Даниэль — просто отчаявшимся человеком. Но отчаяние не переставляет чужую мебель, не запугивает дочь и не продаёт дом, который тебе не принадлежит.

Через два дня покупатель отказался от сделки. Банк заморозил заявку и потребовал от Даниэля объяснений. Его фирма потеряла заказ, потому что партнёр увидел документы и расторг договор. Даниэль больше не мог ссылаться на мою забывчивость: нотариус письменно подтвердил, что я был в ясном сознании и лично отменил все предполагаемые полномочия.

Я не пошёл в суд.

Мне не нужно было превращать каждый разговор в многолетнюю войну. Достаточно было передать копии документов тем, кто отвечал за банковскую проверку, и потребовать, чтобы Даниэль покинул дом. Марк составил уведомление, а Элизабет сама собрала его вещи.

Даниэль стоял в гостиной возле кресла Маргарет.

— Ты правда отдаёшь меня на улицу? — спросил он.

— Я отдаю тебе твои вещи.

— Я твой зять.

— Ты был им и тогда, когда жил здесь по моей доброй воле. Родство не даёт права подделывать подписи.

Он посмотрел на дочь.

— Лиз, скажи ему, что ты со мной.

Она подняла голову.

— Я с папой.

Даниэль усмехнулся.

— После всего, что я для тебя сделал?

— Ты не делал для меня. Ты делал так, чтобы я боялась уйти.

Эти слова будто ударили его сильнее любого обвинения.

Он подошёл к креслу и провёл пальцами по подлокотнику.

— Ты всё равно продашь дом.

— Да.

— И куда пойдёт твоя дочь?

Я посмотрел на Элизабет.

— Туда, где ей не придётся просить разрешения на собственный голос.

Она не заплакала. Только кивнула.

Элизабет сняла с руки обручальное кольцо и положила его на стол рядом с ключами от автомобиля.

— Я уезжаю от тебя, Даниэль.

— Ты не справишься одна.

— Я уже справилась с самым трудным. Я сказала правду.

Он собирался ответить, но в этот момент зазвонил телефон. Даниэль взглянул на экран, и его лицо стало серым. Звонил не банк. Звонил его деловой партнёр, тот самый человек, которому он обещал, что дом покрывает все долги.

— Ты сказал, что получил право на недвижимость, — раздался голос из динамика, слышный всей комнате. — Ты подписал это моим именем в заявке?

Даниэль выключил телефон.

— Это не то, что ты думаешь.

— Именно то, что я думаю, — сказал я.

Он забрал коробку с одеждой и вышел. Не хлопнул дверью, не устроил сцену. Просто спустился по ступеням, где когда-то красил перила, и сел в машину, на которой ещё висела наклейка его фирмы.

Элизабет смотрела ему вслед.

— Мне жаль, папа.

— За что?

— За кресло. За картину. За то, что позволила ему говорить с тобой так.

Я провёл рукой по её волосам, как делал, когда она была маленькой.

— Ты тоже была в ловушке.

— Но я помогла ему её построить.

— Ты помогла её разобрать.

На следующий день мы с Марком начали подготовку к продаже. Я не торопился отдавать дом первому покупателю. Сначала вернул акварель Маргарет на стену, поставил письменный стол на прежнее место и снял телевизор с камина.

Кресло я не переставлял.

Элизабет нашла новую работу у нотариуса Бреннера. Она сказала, что хочет научиться замечать поддельные подписи раньше, чем люди успеют потерять дома. Бреннер согласился взять её помощницей, но предупредил, что работа будет скучной.

— Мне подойдёт, — ответила она. — Я устала от жизни, где всё самое важное происходит за закрытыми дверями.

Когда пришёл день показа дома, она стояла рядом со мной в гостиной. На подоконнике лежала моя газета, а в чашке остывал кофе.

— Ты всё-таки продаёшь? — спросила она.

— Да.

— Даже теперь?

Я посмотрел на кресло.

— Дом вернулся ко мне. Но я не хочу оставаться в месте, где меня заставили так долго сомневаться в себе.

Она кивнула.

Перед приходом покупателей Элизабет заметила на полу под креслом маленькую латунную пластинку. Я наклонился и поднял её. На обратной стороне были выгравированы слова, которые Маргарет заказала в мебельной мастерской в год нашего тридцатилетия: «Садись рядом, даже если места мало».

Я показал пластинку дочери.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Мама бы сказала, что мы слишком долго стояли.

— Она бы сказала, что я плохо выбираю зятьев.

Элизабет рассмеялась — впервые за много дней по-настоящему.

Потом она принесла из кухни два стула и поставила их напротив кресла.

— Я могу посидеть рядом?

Я отодвинул газету.

— Для тебя места хватит.

И пока за окном покупатели рассматривали дом, мы сидели вдвоём, а латунная пластинка тихо блестела под подлокотником.

— Папа, — сказала Элизабет, — я больше никогда не позволю никому назвать твоё место своим.

Я посмотрел на неё и ответил: