ЧАСТЬ 4

Я шагнула к нему, забыв о боли в лодыжке.

— Мой отец умер вместе с матерью, — сказала я.

Мать покачала головой.
— Я никогда не говорила, что он умер.

Дождь стекал по её лицу, смешиваясь со слезами. Десять лет я представляла её в холодной могиле, рядом с отцом. Гаррет принес мне свидетельство о смерти, сам выбрал слова для некролога и не позволил поехать на похороны, сказав, что я «слишком хрупкая для этого». Я поверила.

Телефон в его руке снова зазвонил.

— Ответь, — сказала я.

— Не вмешивайся.

— Ответь.

Гаррет смотрел на меня, будто пытался найти прежнюю Мару — ту, которая оправдывалась, плакала и просила его говорить мягче.

Но та женщина осталась где-то между его машиной и моим разрушенным крыльцом.

Он нажал кнопку.

Из динамика раздался хриплый мужской голос:

— Гаррет, ты обещал, что она никогда не узнает.

Я закрыла рот ладонью.

Отец.

Гаррет отбросил телефон в грязь, но голос продолжал звучать из включенного динамика.

— Ты сказал, что заберёшь участок и уедешь. Я больше не буду молчать.

— Замолчи! — крикнул Гаррет.

Люк поднял телефон и поставил его на капот машины. Отец говорил медленно, тяжело, словно каждое слово причиняло боль.

— Мара, если ты слышишь, прости меня. Я не погиб. Гаррет запер меня в лечебнице под чужим именем после аварии. Он говорил, что иначе ты умрёшь, как Елена.

Мать закрыла глаза.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Где он? — спросила я.

Гаррет бросился на Люка, но Элиас перехватил его за плечо. Они рухнули в мокрую траву. Ной заслонил мать, а я стояла, прижав к груди конверт, и слышала, как вода хлещет по крыше машины.

— Где мой отец? — повторила я.

Гаррет замер под рукой Элиаса.

— В лечебнице Святого Роуэна, — выдохнул он. — Но он уже не тот.

— Ты сказал, что он умер.

— Я хотел защитить тебя.

— Ты хотел землю.

— Сначала — землю. Потом стало поздно.

Эта фраза оказалась страшнее признания. Гаррет не выглядел чудовищем из старой газетной статьи. Он выглядел уставшим человеком, который слишком долго выбирал удобную ложь и наконец увидел, во что она превратилась.

Мать подошла к нему.

— Ты отправил меня в страхе. Забрал дочь. Запер моего мужа. И всё ещё называешь это защитой?

— Я любил её.

— Любовь не прячет человека под чужим именем.

Гаррет опустил голову, но я не почувствовала жалости. Жалость пришла позже, когда он полез в карман и достал связку ключей.

— Сейф на лесной станции откроет не только документы, — сказал он. — Там лежит список людей, которым я платил. Если отдадите его чужим, половина деревни потеряет работу.

Ной резко выпрямился.
— Ты снова торгуешься.

— Я говорю правду.

Мать взяла ключ.
— Мы отдадим список тем, кто сможет защитить рабочих от твоих долгов.

— Никто не станет их защищать.

— Я стану, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я сама не ожидала этих слов.

Земля и деньги, из-за которых Гаррет разрушил нашу семью, внезапно перестали быть для меня наградой. Но люди, которых он втянул в свою схему, не выбирали его страх и жадность. Они не должны были платить за его решения.

Элиас осторожно поставил меня на здоровую ногу.

— Сначала отвезём вас к отцу.

— Нет, — сказала я. — Сначала на станцию.

— Мара, вы ранены.

— Я десять лет была ранена и всё равно жила по его расписанию. Пойдём.

Через час мы сидели в старой сторожке лесной станции. Лампа коптила, на столе лежала карта участка, а медная застёжка на рукаве Люка блестела в жёлтом свете. Ной открыл сейф ключом Гаррета.

Внутри нашли завещание Елены, настоящую подпись отца и пачку расписок. На каждой стояла дата и сумма. Гаррет платил чиновникам, врачам и даже человеку, который приносил мне письма якобы от матери — письма, в которых она «просила не искать её».

Мать взяла одну расписку и долго смотрела на неё.

— Я писала тебе настоящие письма, — сказала она. — Он возвращал их мне.

— Почему ты не пришла раньше?

— Приходила. Но каждый раз видела, что он уже был рядом. Я боялась, что из-за меня он причинит тебе вред.

Я прикоснулась к её руке.

— Мы обе думали, что защищаем друг друга.

Элиас отвернулся к карте. Я заметила, что его пальцы дрожат.

— Ты знал, что мать жива? — спросила я.

— Догадывался. Отец нашёл след Гаррета год назад. Мы втроём следили за ним, но не могли доказать, что он сделал. Когда вы приехали, мы поняли, что он испугается и начнёт действовать.

— Поэтому дрова?

Люк поднял руку.
— Я оставлял. У вас в доме не было сухого топлива.

— Крыльцо?

— Тоже я.

— А тот, кто стоял у окна?

Ной усмехнулся без радости.
— Элиас. Он хотел убедиться, что вы не одна.

Элиас посмотрел на меня.

— Я не умел объяснять. В нашей семье молчание всегда казалось безопаснее правды.

— Оно чуть не убедило меня, что я схожу с ума.

— Знаю.

Он не оправдывался. И именно поэтому я смогла поверить ему.

К утру мы добрались до лечебницы Святого Роуэна. Отец сидел в маленькой комнате у стены, худой, с серебряными волосами и деревянной тростью между коленями. Он поднял голову, когда вошла мать.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом отец сказал:

— Елена, ты опоздала.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— А ты всё ещё ворчишь.

Он протянул руку. Она взяла её обеими ладонями.

Я осталась у двери, не в силах сделать шаг.

Отец повернулся ко мне.

— Мара.

В его голосе было моё детство: запах сосновой смолы, шероховатая ладонь на руле, песня, которую он пел, когда мы ехали к озеру. Я хотела броситься к нему, но вместе с любовью поднялась ярость.

— Ты позволил мне думать, что умер.

— Я думал, что спасаю тебя.

— Все так говорили.

Он опустил глаза.

— Я был трусом.

Этого я не ожидала. Не оправдания. Не просьбы забыть.

Только два слова, от которых боль стала настоящей, а не спрятанной за чужими объяснениями.

Я подошла и положила ладонь на его плечо.

— Я не могу простить тебя сегодня.

— Я знаю.

— Но я останусь, пока мы не разберёмся со всем.

Он накрыл мою руку своей.

— Этого достаточно.

Гаррет не поехал с нами. Когда мы вернулись к станции, его машина стояла пустой. На столе лежала его записка, но я не стала читать её сразу. Внутри были ключи от участка, список счетов и заявление, подписанное им собственноручно. Он не исчез ради побега. Он оставил всё, что могло помочь людям, которым задолжал.

Его нашли у старого моста. Он сидел на мокром камне и смотрел на воду. Когда я подошла, он не поднялся.

— Ты пришла за документами?

— Нет.

— За местью?

— Тоже нет.

Он взглянул на мою перевязанную лодыжку.

— Я сломал тебе жизнь.

— Ты пытался сделать её своей.

Гаррет кивнул.

— Я отдам участок.

— Это должен решить нотариус.

— А если я подпишу всё сейчас?

— Тогда впервые сделаешь что-то не потому, что хочешь управлять последствиями.

Он достал ручку. Рука у него дрожала. На мокрой карте земли он поставил подпись под передачей участка в фонд приюта, который основали мои родители. Затем положил рядом ключи от дома.

— Я хотел, чтобы у тебя ничего не осталось, кроме меня, — сказал он. — А оказалось, что без тебя у меня тоже ничего нет.

Я не ответила.

Мы оставили его на мосту и пошли к машине. Элиас ждал у капота, рядом с ним стояли Ной и Люк. Три одинаковых лица, три разные тени на мокром асфальте.

— Куда теперь? — спросил Элиас.

Я посмотрела на конверт матери, на ключ от станции и на красную ленту, которой он был перевязан.

— Сначала отвезём документы нотариусу. Потом — к моему отцу.

— А после?

Я сжала конверт.

— После я сама решу, что делать с домом.

Люк улыбнулся.
— Только не говорите, что опять будете чинить крыльцо одна.

Я посмотрела на его исцарапанный палец.

— Нет. Теперь я знаю, к кому обращаться.

У машины мать вдруг остановила меня и вложила в ладонь маленькую деревянную планку. На ней был вырезан тот самый знак — треугольник внутри круга.

— Это сделал твой отец, когда строил станцию, — сказала она. — Он оставлял его там, где обещал вернуться.

Я провела пальцем по зарубке.