Я обвинила соседа в том, что он каждую ночь следит за моей хижиной, но после его ответа побледнел даже продавец

В тот день, когда сосед при всех заявил, что никогда не касался моего крыльца, я поняла: горы пугают меня меньше, чем собственная память.

Я стояла у магазина в Пайн-Холлоу, прижимая к груди мешок с гвоздями, и смотрела на мужчину с шрамом через бровь. Он был в промокшей клетчатой рубахе, с тяжелыми рабочими перчатками, заправленными за пояс. Точно таким я видела его утром из окна: он заменял перекошенную перекладину на моем крыльце.

— Это ты починил перила, — сказала я.

Он поднял глаза от коробки с лампами.

— Нет.

— Я видела тебя.

— Вы ошиблись.

Продавец за его спиной неловко кашлянул. Внутри меня похолодело. Последние слова Гаррета звучали именно так: «Ты опять всё придумала, Мара». Он говорил это после того, как разбил мою чашку, после того, как спрятал мои ключи, после того, как заставил меня сомневаться, что я вообще просила его уйти.

— У него шрам над правой бровью, — тихо сказала я продавцу. — Он был у моего дома сегодня в семь утра.

Мужчина со шрамом сжал челюсть.

— Я живу через овраг. Но к вашему дому не подходил.

— Тогда почему я видела ваше лицо?

— У меня есть братья.

Он забрал лампы и вышел под мелкий дождь, будто разговор был окончен. Я осталась между полками, пахнущими железом и машинным маслом, и почувствовала, как дрожат пальцы.

Вечером, около шести, у моей двери лежала аккуратно сложенная связка дров. На коре белела свежая зарубка — маленький треугольник внутри круга. Я знала этот знак: он был вырезан на столбе у дома напротив, где жил тот самый мужчина.

Я подняла связку и крикнула через овраг:

— Зачем ты это делаешь?

Из тумана донеслось:

— Я ничего не делаю.

Он стоял между соснами. Я видела его плечи, шрам и ту же неподвижную позу. Но через несколько секунд мужчина исчез за деревьями, а на мокрой земле остались два разных следа: тяжелые ботинки и узкие сапоги.

Ночью я не спала. В три часа скрипнула ступенька. Я схватила фонарь и распахнула дверь, но увидела только черную веревку, привязанную к перилам. На узле висел клочок бумаги: «Не отвечай ему».

Утром я позвонила Гаррету. Он не спросил, как я.

— Я знал, что ты начнешь обвинять соседей, — сказал он. — В воскресенье приеду и заберу тебя.

— Я не вернусь.

— Ты вернешься, если хочешь остаться в живых в этой глуши.

В трубке щелкнуло, словно он положил ладонь на микрофон. Затем он добавил:

— И не доверяй человеку со шрамом. Он не тот, кем кажется.

В тот же вечер ручей вышел из берегов. Вода ревела под мостом, дождь бил по жестяной крыше, а у самого берега я увидела собаку, захлебывающуюся в коричневом потоке.

— Держись! — крикнула я и побежала вниз.

Нога подвернулась на мокром камне. Я полетела вперед, но чья-то рука схватила меня за талию. Через секунду незнакомец вытащил меня на склон. Он ничего не сказал, только бросился в воду и вернулся с собакой на руках.

Под сосной мы стояли, обливаясь дождем. Я узнала этот шрам.

— Ты оставлял дрова.

— Нет.

— Чинил крыльцо.

— Нет.

— Тогда почему ты всё время оказываешься рядом?

Он посмотрел на мою вывихнутую лодыжку, но не прикоснулся.

— Мы раньше встречались?

Я отступила. Его лицо было передо мной, но голос казался чужим.

— Я знаю, что видела.

— Я не прошу вас сомневаться в себе.

— Тогда объясни.

Он опустил глаза на реку.

— Не могу.

И в этот момент над оврагом раздался звук мотора, а между деревьями вспыхнули фары. Мужчина со шрамом резко обернулся и прошептал:

— Если это тот, о ком я думаю, вам нельзя оставаться здесь. Идите за мной, пока он не увидел…

ЧАСТЬ 2

Он схватил не меня, а мокрый поводок собаки и потянул животное вверх по склону.
— Идите следом, — сказал он. — Быстро.
— Я никуда не пойду с человеком, который лжёт мне в лицо.
— Тогда хотя бы спрячьтесь за камнями.

Фары ползли по соснам. Я присела за валуном, чувствуя, как пульс бьёт в повреждённую лодыжку. Мужчина встал передо мной, заслонив собой тропу. На его рукаве блестела медная застёжка в форме горного козла — такая же, какую я заметила утром на человеке у своего крыльца.

Из машины вышел Гаррет. Он держал над головой черный зонт, хотя дождь уже почти смыл его прическу.
— Мара! Я приехал за тобой.
— Я не просила тебя приезжать.
— Ты звонила мне в панике.
— Это было не приглашение.

Гаррет посмотрел на соседа.
— А ты кто?
— Тот, кто не любит чужих людей на своей земле.
— Забавно. Твой брат говорил иначе.

Сосед напрягся. Гаррет улыбнулся, словно наконец нашёл нужную кнопку.
— Уезжай со мной, Мара. Утром ты сама будешь благодарить меня.
— За что?
— За то, что я не дал тебе попасть в беду.

Он шагнул ближе. На его запястье висели мои старые серебряные часы, которые я считала украденными после отъезда. Я почувствовала тошноту.

— Сними их.
— Ты всё ещё цепляешься за мелочи.
— Это мои часы.
— Доказать сможешь?

Сосед резко повернул голову к машине. Под сиденьем Гаррета виднелась мокрая холщовая сумка. Я заметила край деревянной планки с белой зарубкой — треугольник внутри круга.

— Это из моего крыльца, — сказала я.

Гаррет перестал улыбаться.
— Ты совсем потеряла рассудок.

Мужчина со шрамом сделал шаг к нему.
— Уезжайте.
— А ты сначала спроси у своего брата, почему он три дня ходит возле её дома.

Из тумана донёсся крик:
— Элиас!

На тропе появился второй мужчина. Он был похож на первого до невозможности, но шрам проходил над левой бровью. В руках он держал старую жестяную коробку.

— Я нашёл её, — сказал он.

Гаррет отступил.
— Вы все трое здесь?

Третий голос раздался с другой стороны ручья:
— Все трое.

Третий брат вышел из дождя. На его щеке не было шрама, зато в руке он держал длинный ломик. Собака зарычала.

— Мара, — сказал Элиас, — вы должны узнать, почему мы молчали.

Он открыл жестяную коробку. Внутри лежала фотография моего крыльца и лист бумаги с моей подписью.

Я взяла его дрожащими пальцами.
— Я этого не подписывала.

— Знаем, — ответил мужчина со шрамом над левой бровью. — Но подпись появилась здесь после того, как вы уехали.

Гаррет бросился к коробке. Третий брат перехватил его руку.

— Отпустите меня!
— Сначала скажи, кто отдал тебе ключ от её дома.

Гаррет посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло не раздражение, а страх.

— Ты не понимаешь, Мара. Если они покажут тебе остальное, ты сама попросишь меня забрать тебя отсюда.

Элиас вынул из коробки второй лист и развернул его под дождём. На обратной стороне стояло имя, которого я не слышала десять лет. Имя моей матери.

И тогда телефон в кармане Элиаса зазвонил. Он ответил, несколько секунд слушал, а потом поднял на меня взгляд:

— Ваша мать только что пришла в деревню. Она спрашивает, почему мы нашли её письмо в доме Гаррета…

ЧАСТЬ 3

Телефон выскользнул из руки Элиаса и ударился о камень. Из динамика ещё доносился женский голос, но слова глохли под шумом воды.

— Моя мать умерла десять лет назад, — сказала я.

— Так вам сказали, — ответил Элиас.

Гаррет рванулся к машине.
— Не слушай их! Они используют тебя!

Но второй брат, Ной, раскрыл жестяную коробку и достал конверт, обвязанный выцветшей бордовой лентой. На нём стояло имя моей матери — Елена Вейл. Внутри был лист из старого журнала лесной станции и копия заявления о нападении.

— Мы нашли это в тайнике под полом вашего крыльца, — сказал Ной. — Когда чинили его.

Я посмотрела на Элиаса.
— Значит, ты всё-таки чинил его.

— Я — нет. Это делал Люк.

Третий брат поднял руку. На его большом пальце была глубокая свежая царапина.
— Я заменил доску. Элиас следил за дорогой. Ной искал документы.

— Почему вы все отрицали?

Элиас ответил не сразу:
— Потому что Гаррет приезжал сюда раньше вас. Он спрашивал, нашли ли мы письмо. Он угрожал моему отцу, а потом начал следить за вами.

Гаррет рассмеялся, но смех вышел ломким.
— Как удобно. Три одинаковых лица и сказка о мёртвой женщине.

Ной протянул мне заявление. Подпись Гаррета стояла внизу как свидетельская. В тексте говорилось, что Елена Вейл передала дочери право на лесной участок и собиралась сообщить о подделке документов, которыми Гаррет присвоил деньги её семьи.

— Она не умерла, — сказал Люк. — Она уехала, потому что Гаррет пригрозил, что доберётся до вас. Мы помогли ей скрыться, но потеряли связь.

— А теперь нашли, — прошептал Элиас. — Она приехала сегодня утром.

У меня подкашились колени.
— Где она?

В этот момент на дороге показалась женщина в тёмном плаще. Она остановилась у старого указателя, будто боялась сделать ещё шаг. Её волосы поседели, но я узнала наклон головы, привычку держать ладонь у горла.

— Мара, — сказала она.

Я не могла дышать.

Гаррет воспользовался этим и бросился к ней. Люк преградил дорогу, но Гаррет успел выхватить из кармана зажигалку и поднести её к конверту.

— Ещё шаг — и вы никогда не узнаете, что было в письме!

Мать подняла лицо.
— Не трогай конверт, Гаррет. Ты уже потерял то, ради чего всё это делал.

Он замер.

— Что ты сказала?

Она посмотрела на меня.
— Деньги были не для тебя, Мара. Они были для приюта, который мы с твоим отцом построили. Гаррет хотел продать землю и заставил всех поверить, что я погибла.

Гаррет стиснул зажигалку.
— Ты сама подписала передачу участка.

— Нет, — сказала мать. — Ты подделал подпись. А настоящая копия хранится у нотариуса в Пайн-Холлоу.

Сирена где-то далеко взвыла и оборвалась. Гаррет посмотрел на дорогу, затем на меня. В его лице уже не было уверенности.

Мать достала из кармана маленький ключ.
— В сейфе станции лежит ещё одна бумага. Та, где ты признался, что подделал моё завещание.

Гаррет побледнел.

Но прежде чем кто-либо успел двинуться, из его машины донёсся резкий звонок. Он взглянул на экран, и выражение его лица изменилось.

— Кто это? — спросила я.

Гаррет медленно ответил:
— Тот, кто знает, где находится твой отец…