ЧАСТЬ 4 — Муж выставил меня безумной после пытки в подвале, но у микрофона его улыбка вдруг исчезла

ЧАСТЬ 4

…Я прижала телефон к уху сильнее.

— Что за запись?

— Приезжайте, и я покажу её лично. Только не говорите об этом никому из семьи Морозовых.

Я подняла глаза на Джулиана. Он стоял у сцены, окружённый вспышками, и впервые выглядел не хозяином вечера, а человеком, которого загнали в угол.

Он услышал только моё имя и слово «врач».

— Это была Лидия? — спросил он.

Я не ответила.

Маргарет схватила его за рукав.

— Уводи её отсюда.

— Она никуда не поедет с вами, — сказал Антон.

— Ты понятия не имеешь, во что вмешался, — прошипел Джулиан.

— Зато теперь понятия имеют все.

На экране продолжала идти запись из подвала. Не смонтированная, без музыки, без пояснений. Просто холодная комната и два голоса, которые невозможно было принять за заботу.

У входа появились сотрудники службы безопасности здания. За ними — две женщины из благотворительного фонда, с которым Маргарет заключала договоры. Они не смотрели на неё. Они смотрели на экран.

— Немедленно прекращаем сбор пожертвований, — сказала одна из них. — Все счета фонда будут заморожены до проверки.

Маргарет резко повернулась.

— Вы не посмеете. На этих деньгах держатся приюты.

— На ваших деньгах держалась ваша репутация, — ответила женщина. — Приюты мы спасём без вас.

Это стало первым ударом, которого Маргарет не ожидала. Она готовилась потерять лицо, но не власть.

Джулиан схватил меня за запястье.

— Ты хочешь уничтожить мать моего ребёнка?

Я вырвала руку.

— Ты никогда не был отцом этого ребёнка.

Его лицо дёрнулось.

В зале стало так тихо, что я услышала, как на сцене остывает лампа.

— Не говори этого, — сказал он.

— Почему? Потому что правда звучит хуже твоей речи?

Он шагнул ко мне.

— Я всё делал ради семьи.

— Нет. Ты делал это ради денег и фамилии.

— Ты не знаешь, что такое жить с пустотой внутри.

Эти слова прозвучали неожиданно. Джулиан посмотрел на меня не с яростью, а с усталостью.

— После операции врачи сказали, что я никогда не стану отцом. Алексей был единственным человеком, который не относился ко мне как к неполному мужчине. Когда он умер, я решил, что его ребёнок должен продолжить нашу фамилию.

— Поэтому ты украл его биологический материал?

— Я вернул семье то, что ей принадлежало.

— А меня ты тоже считал частью имущества?

Он не ответил сразу.

Маргарет вмешалась:

— Елена, ты должна понять. Если бы ребёнок родился и выяснилось, что он связан с Алексеем, весь фонд перешёл бы в руки его вдовы. Мы потеряли бы всё.

Я посмотрела на неё.

— Вы боялись не потерять семью. Вы боялись потерять деньги.

— Ты ничего не понимаешь!

— Я прекрасно понимаю. Вы посадили беременную женщину на стул, заставляли её глотать жгучую пасту и собирались объявить сумасшедшей, потому что боялись одной экспертизы.

Маргарет замахнулась, но Софья перехватила её руку.

— Хватит, — сказала она. — Вы больше никого не заставите молчать.

В ту же секунду в зал вошла врач Лидия Савельева. Она держала плоскую папку, прижатую к груди.

— Елена, вам нужно ехать в клинику, — сказала она. — У вас начались преждевременные схватки.

У меня свело живот. Я опёрлась на край сцены.

Джулиан рванулся ко мне.

— Я повезу её.

— Нет, — сказала Лидия. — Вы не имеете права приближаться к пациентке.

Он побледнел.

— Что вы нашли?

Врач раскрыла папку.

— Исходную запись процедуры. Её не было в деле, потому что Джулиан приказал удалить её из архива. Но резервная копия сохранилась на старом сервере.

Она положила на стол лист с отметками эмбриологической лаборатории.

— Здесь указано, что Елена подписывала согласие на использование донорского материала, но не на материал Алексея. Подмена произошла до переноса эмбриона. А вот дополнительная строка, написанная от руки, доказывает: Джулиан знал о происхождении ребёнка ещё до свадьбы.

Я почувствовала, как холод расходится по пальцам.

Он знал с самого начала.

Он женился на мне не несмотря на тайну, а из-за неё.

Лидия продолжила:

— И есть ещё один документ. Джулиан оформил предварительное соглашение, по которому после родов ребёнок должен был перейти под контроль семейного фонда. Ваша подпись там подделана.

Антон передал копию журналистам.

Джулиан закрыл лицо рукой.

Маргарет забормотала, что всё можно исправить, но никто уже не слушал.

Меня отвезли в клинику в машине Лидии. Вера ехала рядом и держала мою ладонь. Антон остался в зале, чтобы передать журналистам остальные материалы и не дать Джулиану уничтожить документы.

В коридоре родильного отделения горел резкий белый свет. Я лежала на каталке и слышала, как врачи говорят короткими фразами.

— Давление падает.

— Ребёнок пока держится.

— Елена, смотрите на меня.

Я смотрела на потолок и думала только об одном: он не должен родиться в мире, где его уже превратили в предмет сделки.

Через несколько часов мой сын появился на свет раньше срока. Он был крошечным, с тонкими пальцами и прозрачной кожей, но сразу закричал.

Этот звук разорвал всё, что Джулиан построил вокруг меня.

Лидия поместила его в инкубатор, а потом принесла мне папку с результатами срочного анализа.

— Биологическое родство с Алексеем подтверждено, — сказала она. — Джулиан к ребёнку отношения не имеет.

Я закрыла глаза.

Не от счастья. От боли, которая наконец обрела настоящее имя.

Утром в клинику пришла вдова Алексея, Наталья. Я видела её только на фотографиях в документах. Она остановилась у стекла инкубатора и долго смотрела на мальчика.

— Я не знала, — сказала она.

— Я тоже.

Наталья вытерла слезу.

— Алексей оставил письмо перед смертью. В нём он просил, чтобы его медицинские материалы использовали для лечения, но только с честного согласия семьи. Джулиан украл не просто образец. Он украл последнюю волю моего мужа.

Она передала письмо мне.

Внизу стояла дата и подпись Алексея.

Последняя недостающая часть встала на место.

Маргарет потеряла фонд. Члены совета исключили её из благотворительной организации и потребовали вернуть пожертвования, которые ушли на личные счета. Джулиан лишился доступа к семейным активам, потому что соглашение о наследнике оказалось подделкой. Но я не стала требовать, чтобы его посадили. Мне было важнее, чтобы он больше не мог распоряжаться чужими жизнями.

Его отправили под обязательство являться на слушания по делу о подделке документов и насилии. Маргарет пришлось продать дом, чтобы оплатить долги фонда. Вера дала показания и передала все журналы лекарств. Антон защитил дочь и отказался от денег, которые ему обещали за молчание.

А я подписала только один документ — согласие на имя ребёнка.

Мы назвали его Алексеем.

Через два дня Джулиан пришёл в клинику. Его не пустили дальше приёмной, но он попросил передать мне маленькую вещь: старые часы своего брата.

Я вышла к нему сама.

Он стоял у автомата с водой, держа часы в ладони. На стекле циферблата была трещина.

— Я хочу, чтобы они были у него, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это единственное, что осталось от Алексея и чего я не успел превратить в сделку.

Я взяла часы не для Джулиана, а для мальчика. Положила их в конверт с письмом Натальи.

— Ты не увидишь его без разрешения врачей и Натальи, — сказала я. — И никогда не останешься с ним один.

— Я понимаю.

— Нет. Ты только начинаешь понимать.

Он кивнул.

Я не простила его в тот день. Возможно, не прощу никогда. Но я перестала носить внутри себя его ложь, словно она была моей обязанностью.

Вечером Лидия принесла сына из отделения интенсивной терапии. Он был ещё слишком маленьким, чтобы открыть глаза надолго. На его запястье висела бирка, а рядом с крошечной ладонью лежала серебряная ложка, которую медсестра нашла среди вещей, переданных из дома.

Я попросила убрать её.

Вместо неё Наталья положила в детскую кроватку треснувшие часы Алексея.

Стрелки остановились на двадцати минутах третьего — в то время, когда он когда-то впервые услышал сердцебиение своего будущего ребёнка на записи из клиники.

Мой сын сжал пальцы вокруг воздуха.

И часы, которые Джулиан хотел спрятать навсегда, снова пошли.