ЧАСТЬ 4

— Пусть даёт, — сказала я.

Синтия медленно опустила телефон.

— Вы уверены?

— Впервые за три года — абсолютно.

На рассвете мы вернулись в мой дом в Ла-Хойе. Я не могла подняться по лестнице, поэтому Меган поставила машину у бокового входа, а охранник привёз складной подъёмник.

В гостиной уже ждали два юриста холдинга и представитель банка. На стеклянном столе лежали распечатки переводов, копии переписки и карта памяти с видеозаписями.

Телефон Остина разрывался.

Он звонил мне.

Потом Джонатану.

Потом Меган.

— Он требует немедленно вернуть ему доступ к счетам, — сказала Меган, глядя на экран. — И утверждает, что вы похитили семейные деньги.

— Семейные деньги? — переспросила я.

— Так он это называет.

Я попросила включить громкую связь.

— Елена, ты зашла слишком далеко, — сказал Остин. — Я могу всё исправить, если ты сейчас подпишешь бумаги.

— Ты пытался перевести деньги на мой счёт, чтобы потом обвинить меня в мошенничестве.

На другом конце повисла пауза.

— Ты не понимаешь, как это выглядит.

— Теперь понимаю.

— Без меня ты никто.

— Тогда почему ты так старательно пытался забрать всё, что принадлежало мне?

Он задышал тяжелее.

— Мама сказала, что ты приехала к ней с полицией.

— Твоя мать передала нам документы и запись.

Кристина, сидевшая у окна, закрыла лицо ладонями.

— Не втягивай меня, — прошептала она.

Остин услышал.

— Мама? Ты что-то сделала?

Она подняла голову.

— Я слишком долго молчала.

— Ты предала меня!

— Нет, Остин. Я впервые отказалась тебя прикрывать.

Джонатан отключил связь.

— С этого момента все контакты через адвокатов, — сказал он. — И ещё кое-что. Его адвокат только что отказался представлять его.

— Почему?

— Потому что Остин прислал ему фальшивую версию договора, а оригинал уже у нотариуса. Адвокат не хочет становиться частью уголовного дела.

Через два часа Остин всё-таки дал интервью возле здания «Апекс Логистикс». Он стоял перед камерами в дорогом костюме и рассказывал, что жена инсценировала аварию, чтобы отнять его карьеру.

Он улыбался.

Пока совет директоров не включил запись.

Кадры транслировались на большом экране в зале заседаний. Остин услышал собственный голос:

— Елена ничего не проверяет. Через год она сама отдаст мне доступ к счетам.

Он замер.

— Это вырвано из контекста, — сказал он.

— Тогда послушайте весь контекст, — ответила председатель совета.

Запись продолжилась. На ней Остин говорил о поддельной подписи, о переводах через Спенсера и о том, как объявит меня психически нестабильной.

В комнате никто не шевельнулся.

Даже Спенсер перестал смотреть в телефон.

— Я требую адвоката, — произнёс Остин.

— Вы уже не региональный директор, — сказала председатель. — И служебный доступ закрыт.

К вечеру банк заморозил подозрительные счета. Полиция изъяла компьютеры Остина и Спенсера. Против них открыли дело о мошенничестве, подделке документов и давлении на сотрудников.

Я не присутствовала при задержании.

Мне было достаточно увидеть фотографию: Остин стоял у служебного входа без пиджака, с руками за спиной, а на его лице впервые не было уверенности.

Кристина призналась во всём и согласилась сотрудничать со следствием. Её не оправдали, но она вернула деньги, полученные от сына, и подписала показания.

Через неделю я вошла в комнату Остина.

Там уже не было его рубашек, часов и дорогих флаконов. Осталась только фотография с нашей свадьбы, перевёрнутая лицом к стене.

Я подняла её.

На снимке он держал меня за талию и улыбался так убедительно, что я когда-то приняла эту улыбку за любовь.

В углу шкафа лежал его запасной ключ от сейфа.

Я не выбросила его сразу.

Просто положила на стол и закрыла дверь.

Развод завершился через четыре месяца. Суд признал брачный договор действительным, квартиру оставил мне, а деньги вернул на отдельные счета. Холдинг подтвердил, что я остаюсь председателем совета, но я больше не вернулась к прежнему ритму жизни.

Я продала дом в Ла-Хойе.

Слишком много комнат хранили там его голос.

Мы с Меган переехали в небольшой дом в Санта-Барбаре, рядом с эвкалиптовой рощей. Первые недели я всё ещё просыпалась от ощущения, будто кто-то требует завтрак.

Потом научилась спать до семи.

Я начала работать не из огромного кабинета, а из комнаты с широким окном. По утрам заваривала кофе, открывала отчёты и сама решала, когда заканчивается мой день.

Нога зажила, хотя в дождь иногда тянула.

Меган говорила, что это напоминание о погоде.

Я отвечала, что это напоминание о свободе.

Через шесть месяцев мы открыли при холдинге программу защиты сотрудников, которые сообщают о финансовых нарушениях. Первой её участницей стала бухгалтерша из отдела Остина. Она однажды пришла ко мне с дрожащими руками и сказала:

— Я думала, мне никто не поверит.

— Я тоже когда-то так думала, — ответила я. — Но теперь поверю вам.

Кристина несколько раз пыталась связаться со мной через адвоката. Она писала, что скучает, что Остин всегда был трудным ребёнком, что семья должна прощать.

Я не отвечала.

Однажды пришло письмо от самого Остина.

«Я изменился. Мне нужно только поговорить. Мы могли бы начать сначала».

Я прочитала его на кухне, пока за окном шёл первый снег — редкий для этого города, почти невидимый на тёмных листьях эвкалиптов.

Меган стояла у плиты и резала яблоки для пирога.

— Хочешь ответить? — спросила она.

— Нет.

— Даже одним словом?

Я достала чистый лист, написала: «Нет», затем разорвала его и выбросила.

— Ему не нужен мой ответ, — сказала я. — Ему нужно снова почувствовать власть. Я больше не буду ему её давать.

В тот вечер пришёл мой племянник Томас. Он сел на пол возле дивана и рисовал фломастерами маяк.

— Это ты? — спросила я.

— Это место, где корабли понимают, куда плыть, — объяснил он.

Я улыбнулась.

— А если корабль долго плыл не туда?

Томас пожал плечами.

— Он всё равно может развернуться.

Я посмотрела на гипсовую повязку, которую хранила в небольшой коробке. Нога давно выздоровела, но на белом гипсе всё ещё виднелся нарисованный медсестрой жёлтый маяк.

Я оставила его на полке у окна.

Не как память о переломе.

Как доказательство того, что иногда жизнь останавливает тебя самым болезненным способом, потому что иначе ты продолжишь идти не в ту сторону.

В ту ночь телефон снова зазвонил. На экране высветился неизвестный номер. Я не взяла трубку.

Звонок прекратился.

Через минуту пришло сообщение: «Я буду ждать у ворот».

Я закрыла занавески и выключила свет в коридоре.

Никаких криков.

Никаких объяснений.

Никаких новых шансов человеку, который использовал каждый прежний против меня.

Утром у ворот никого не было. Только на мокром камне лежал конверт, который оставил курьер. Я передала его адвокату, не открывая.

Джонатан позвонил через час.