ЧАСТЬ 4

Автобус отправлялся от старого вокзала на Седьмой улице. Я знал это место: там пахло горячим асфальтом, кофе из автомата и пылью, которую заносило с парковки.

Мы успели за двадцать семь минут.

Мария осталась в школе, чтобы зафиксировать документы и предупредить сотрудников. Рональд ехал следом на своей машине. Я сидел рядом с Майей и не находил подходящих слов.

Она держала на коленях рюкзак. Рядом лежала та самая бумажная салфетка, в которую утром была завернута половина булочки.

— Папа, — сказала она, не поднимая глаз, — ты правда отправлял деньги?

— Каждый месяц.

— Даже когда я болела?

— Особенно тогда.

— Бабушка говорила, что ты перестал после маминых похорон.

Я посмотрел на её худые пальцы.

— Я не переставал. Я просто слишком долго верил не тому человеку.

Майя отвернулась к стеклу автомобиля.

— А если бы ты сегодня не приехал?

Я не смог ответить сразу.

Потому что знал ответ.

Если бы мать не позвонила из-за ноутбука, я, возможно, ещё несколько месяцев отправлял бы деньги и винил дочь за «расточительность». А Майя продолжала бы есть булку по частям, уверенная, что отец её бросил.

На вокзале мы увидели Эвелин у стойки продажи билетов. В одной руке она держала коричневую сумку, в другой — прозрачную папку со свидетельством о рождении.

Майя выскочила из машины.

— Бабушка!

Эвелин вздрогнула и прижала папку к груди.

— Иди сюда, дорогая. Мы уезжаем.

— Куда?

— Туда, где твой отец не сможет нас разлучить.

Я встал между ними.

— Ты не увезёшь её без её согласия.

— У меня есть документы.

— Подписанные после того, как ты скрыла мой номер и подделала сведения о доходах.

Она посмотрела на Рональда, который подходил к нам с папкой.

— Вы все против меня.

— Нет, — сказал я. — Против тебя говорят твои переводы.

Рональд положил на стойку копию банковской выписки.

— Счёт заблокирован до проверки операций. Продажа дома остановлена. Деньги, которые ещё находятся на счёте, никуда не уйдут.

Эвелин побелела.

— Вы не можете забрать мой дом.

— Дом оплачен деньгами сына, — ответил Рональд. — Этот вопрос будет решаться отдельно.

Майя посмотрела на меня.

— Ты заберёшь дом?

Я ожидал этого вопроса и всё равно почувствовал боль.

— Я не хочу отнимать у тебя место, где ты жила. Но я не позволю, чтобы оно снова покупалось твоим голодом.

Эвелин резко шагнула вперёд.

— Ты ничего не понимаешь! Я одна растила её. Я водила её к врачам, стирала одежду, сидела рядом, когда она плакала по матери.

— А потом говорила ей, что я не хочу платить за неё, — сказал я.

— Потому что ты уехал!

— Я уехал работать. Ты могла сказать, что тебе тяжело. Ты могла попросить помощи. Но ты выбрала сделать Майю оружием против меня.

Эвелин закрыла глаза.

У неё дрогнули плечи, но я не сделал шага навстречу. Жалость к матери боролась во мне с образом размоченной булочки и школьной формы с распустившимся швом.

Майя подошла к ней.

— Ты правда хотела уехать со мной?

— Я боялась тебя потерять.

— Ты могла просто попросить меня остаться.

Эвелин провела пальцами по краю прозрачной папки.

— Я думала, ты выберешь отца.

— Я ребёнок, — сказала Майя. — Я не должна была выбирать между вами.

Эта фраза словно разрезала воздух.

Рональд объяснил, что банк передаст сведения в службу защиты детей и налоговую проверку, но Майю никто не станет увозить силой. Социальный работник должен был поговорить с ней и определить, где ей безопаснее. Я подписал согласие на временное проживание дочери со мной, а также обязательство пройти семейную консультацию.

Мне хотелось сказать, что я отец и этого достаточно.

Но пять лет отсутствия тоже были фактом. Я не стал прятаться за титулом отца.

Вечером мы вернулись в школьную комнату. Мария принесла Майе горячий суп, но та сначала посмотрела на меня.

— Можно мне взять часть с собой?

— Конечно, — сказал я.

Она перелила суп в контейнер и аккуратно закрыла крышку. Потом достала из рюкзака размокшую булочку и положила её на салфетку.

— Я хочу выбросить, — сказала она.

— Тогда выброси.

Майя подошла к урне, но остановилась.

— А если завтра опять не будет еды?

Я присел рядом с ней.

— Завтра будет. И послезавтра тоже. Но ты можешь оставить контейнер, если так спокойнее.

Она кивнула и впервые за весь день позволила мне обнять её.

Не крепко.

Осторожно.

Так обнимают человека, которому ещё предстоит доказать, что он не исчезнет.

Эвелин не поехала с нами. Она осталась на вокзале, держа в руках билет, который больше никуда не вёл. Дом временно опечатали не люди в форме, а банковский представитель вместе с оценщиком: сделку остановили, пока не выяснят, какая часть денег принадлежала мне и что делать с жильём.

Через неделю выяснилось ещё кое-что.

Эвелин не потратила все тридцать две тысячи. В старой металлической коробке из-под печенья нашли конверты с расписками, школьные фотографии Майи и почти девять тысяч долларов наличными. Она собирала их, будто когда-нибудь собиралась признаться.

Я приехал к ней один.

На кухонном столе лежал тот самый красный автобус-брелок, который я потерял утром. Эвелин подняла его с пола у школьной урны и принесла домой.

— Сара подарила тебе его, — сказала она.

— Да.

— Она просила меня не дать тебе забыть Майю.

Я посмотрел на мать.

— Ты думаешь, я забыл?

— Нет. Я думала, ты выбрал работу вместо неё.

— Я выбрал способ оплатить лечение Сары. Потом выбрал способ сохранить Майе жильё. Я ошибался, что деньги заменят моё присутствие. Но ты превратила эту ошибку в наказание для ребёнка.

Эвелин кивнула. Она не просила прощения и не произносила красивых слов. Только достала из коробки пачку банковских квитанций.

— Я верну всё, что осталось. Дом можно продать, если это нужно.

— Дом останется за Майей, если она сама этого захочет. Но жить там одна она больше не будет.

— А я?

— Ты можешь видеть её. Только без разговоров о том, что я её бросил. И без денег, спрятанных от неё.

Эвелин сжала квитанции.

— Ты всё равно заберёшь её.

— Я не забираю её. Я наконец прихожу за своей дочерью.

На следующий день Майя сама выбрала комнату в моей квартире. Не самую большую — ту, где у окна стоял письменный стол и помещалась полка для школьных книг.

Она попросила повесить над столом расписание автобусов до школы, чтобы не зависеть от чужих обещаний.

Я повесил его.

А потом мы вместе составили список того, что нужно купить: обувь, тетради, ноутбук и продукты, которые можно брать без подсчёта каждой монеты.

Возле пункта «ноутбук» Майя долго не писала.

— Он правда нужен для учёбы? — спросил я.

— Да.

— Тогда купим.

— А если бабушка скажет, что я его не заслужила?

— Тогда она ошибётся ещё раз.

Майя взяла ручку и вписала слово сама.

Через несколько дней она принесла из школы новую папку. На первой странице Мария Ортега исправила номер телефона, сведения о семье и источник финансовой поддержки. В графе «контактное лицо» Майя попросила написать не просто «отец».

Она сказала:

— Напишите: «Джейсон Вэнс. Отвечает на звонки».

Мария улыбнулась и вписала эту фразу.

Я стоял рядом, пока Майя выводила подпись. Рука у неё дрожала, но буквы получались ровными.

Потом она достала из рюкзака салфетку с утренней булочкой и протянула мне.

— Что с ней сделать?

Я посмотрел на маленький сухой кусок хлеба.

— Решать тебе.

Майя подошла к школьной кормушке для птиц, раскрошила булочку и высыпала крошки под скамейку. Воробьи тут же слетелись к её ногам.

Она наблюдала за ними, пока последний кусочек не исчез.

Затем повернулась ко мне и сказала:

— Папа, завтра в столовой будет запеканка. Ты сможешь прийти к обеду?