ЧАСТЬ 4 — Муж запер меня на даче ради «отдыха», но вернулся к закрытым воротам — и вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Еще одну квартиру? — переспросила я.

— Именно, — сказал Павел. — Сергей утверждает, что Валера собирался продать и ее.

Я сидела в маленьком кабинете нотариуса, держала телефон у уха и смотрела на свои руки. На большом пальце осталась крошечная темная точка от машинного масла. Я заметила ее еще утром, но так и не отмыла.

— Где находится квартира?

— В доме на улице Лесной. Та, где вы жили до дачи.

У меня перехватило дыхание.

Эта квартира была моей бабушкиной. После ее смерти она досталась мне по завещанию. Валера много лет говорил, что документы лежат у него, потому что так надежнее.

Надежнее для кого?

Марина сидела рядом и сразу поняла по моему лицу, что новости плохие.

— Мама, что случилось?

Я включила громкую связь.

Павел продолжил:

— Сергей принес копию доверенности. По ней Валера якобы имел право распоряжаться квартирой от вашего имени. Подпись тоже вызывает вопросы. Мы уже направили документы на проверку.

Марина резко встала. Ее стул скрипнул по плитке.

— Он подделывал все подряд.

— Похоже, что да, — ответил Павел. — Но теперь у него серьезные проблемы. Особенно после записи.

Вечером мы приехали к Сергею. Он жил на первом этаже старой пятиэтажки, где в подъезде пахло кошачьим кормом и мокрым бетоном. На подоконнике стояла пластиковая банка с окурками. Сергей открыл не сразу.

— Я не хотел в это ввязываться, — сказал он, не глядя мне в глаза.

— Но ввязались.

— Валера уверял, что вы согласны. Говорил, что вы просто не умеете принимать решения.

— А когда вы поняли, что это неправда?

Сергей провел ладонью по лицу.

— Когда он запер вас. Я приехал к нему в субботу вечером, чтобы передать бумаги. Он смеялся и говорил: «Пусть посидит одна, тогда подпишет всё, что я положу перед ней». Я записал разговор на телефон.

Он протянул нам карту памяти.

Павел включил запись в своей машине. Сначала шипел ветер, потом раздался голос Валеры.

— Галя никуда не денется. Она всю жизнь уступала. Если прижать, подпишет.

Я услышала собственное имя и почувствовала не боль, а усталость. Будто кто-то наконец вслух произнес диагноз, который я знала давно.

— Что вы за это получили? — спросила я.

— Процент от сделки. Но я верну деньги.

— Вернете не мне. Отдадите следствию и расскажете всё, что знаете.

Сергей кивнул.

Через два дня Валера пришел к нам в городскую квартиру. Он выглядел не злым, а растерянным. В руках держал пакет с моими любимыми пирожками из пекарни возле вокзала.

— Давай спокойно поговорим, — сказал он.

— Мы уже поговорили.

— Я ошибся. Хотел сделать лучше.

— Для кого?

Он поставил пакет на стол.

— Ты не понимаешь, сколько всего я на себе тащил.

— А ты не понимаешь, что я больше не буду это тащить вместе с тобой.

Он попытался улыбнуться.

— Куда ты пойдешь?

— В свою квартиру.

— Она маленькая, старая, там ремонт нужен.

— Зато дверь открывается изнутри.

Он побледнел.

Павел подал заявления, нотариус внес запрет на любые сделки, а полиция начала проверку подписей и документов. Покупатель получил назад свои деньги через несколько недель, но от дачи отказался. Ворота пришлось менять: старая створка после снятия петель перекосилась, и теперь ее нельзя было запереть снаружи.

Валера сначала звонил днем и ночью.

— Галя, сними заявление.

— Нет.

— Мы же прожили тридцать лет.

— Именно поэтому я знаю, что делаю.

Потом он прислал адвоката. Адвокат говорил вежливо, но быстро, будто боялся задержаться в моей квартире.

— Ваш супруг готов подписать соглашение о разделе имущества, если вы откажетесь от претензий по доверенности.

— Передайте ему, что я не торгуюсь за право быть свободной.

Адвокат собрал бумаги и ушел.

Самым тяжелым оказался не разговор с полицией и не почерковедческая экспертиза. Самым тяжелым был вечер, когда я впервые услышала запись полностью. Мы сидели с Мариной на кухне, за окном шел дождь, а из телефона снова звучал голос Валеры.

— Она всю жизнь уступала. Если прижать, подпишет.

Я попросила поставить запись еще раз.

— Зачем? — спросила Марина.

— Чтобы услышать, что это сказал он. Не я придумала. Не я преувеличила. Он сам.

На третий раз я уже не плакала.

Я поняла, что годами переводила его слова на язык заботы. «Не езди к подругам» означало «мне удобнее, если ты будешь дома». «Не трать деньги» означало «трать только на то, что нужно мне». «Посиди на даче» означало «я хочу, чтобы ты не мешала моей сделке».

Через месяц я вернулась на дачу одна.

В доме было непривычно пусто. Я открыла его комнату и увидела белый прямоугольник на стене, где раньше висела фотография Валеры с огромной щукой. Сам снимок он забрал. На полке осталась только вмятина от его тяжелых часов.

Я не стала заполнять пустоту.

Пустота иногда означает, что в комнате наконец появился воздух.

Мамину швейную машинку я поставила у окна. Смазала колесо, подтянула ремень и достала лоскуты ткани. Теперь по вечерам я шила занавески для соседки, чехлы для стульев и маленькие мешочки для трав. Заказы появились через знакомых, а потом я сняла комнату в мастерской на первом этаже дома культуры.

Каждое утро я ехала туда на автобусе, покупала булочку с маком и слушала, как город просыпается. Никто не спрашивал, зачем мне выходить из дома. Никто не считал километры до магазина. Никто не решал, когда мне положено отдыхать.

Марина приходила по субботам. Однажды она принесла рисунок своей пятилетней дочери Вики. На нем был дом, большое солнце и женщина в желтом платье. У женщины в руках была швейная машинка.

— Это ты, бабушка, — сказала Вика. — А забор я нарисовала открытым.

Я прижала рисунок к груди.

— Очень правильно нарисовала.

Первый снег выпал в ноябре. Я вышла на крыльцо с чашкой кофе и увидела, как белые хлопья ложатся на траву, на крышу сарая и на новую калитку. Ветер тихо двигал ее, потому что я оставила замок незапертым.

От Валеры пришло сообщение.

«Я понял, что был неправ. Давай начнем сначала. Я могу приехать завтра».

Я долго смотрела на экран.

Когда-то я бы ответила сразу. Объяснила бы, что нужно поговорить, что он устал, что у него трудный период, что, возможно, я тоже виновата.

Теперь я написала всего четыре слова:

«Не приезжай. Я не жду».

И выключила телефон.

На стене возле машинки висело мамино полотенце с красными маками. Я сняла его, аккуратно сложила и положила рядом с чашкой. Потом села, поставила ноги на чугунную педаль и нажала.

Игла застучала.

Впервые этот звук не прятал меня от чужой жизни.

Он открывал мою.