ЧАСТЬ 4

— Позвони Лиде, — сказала я.

Матвей набрал номер прямо в гостиной. Вероника стояла у дивана, прижав ладонь к губам. Полина держала папку обеими руками. Томаш уже дремал на плече врача, а Рената сидела на полу и пыталась пришить ухо Облачка обычной иголкой.

— Лида, это Матвей, — сказал мой сын. — Какое письмо ты нашла?

Из телефона донёсся голос моей подруги, хриплый от волнения:

— Не письмо, а целую пачку. Тереза отправляла их вам каждую неделю. Все вернулись. На двух конвертах стоит отметка, что адресат отказался получать корреспонденцию.

Я посмотрела на Веронику.

— Я не отправляла писем.

— Знаю, — ответила Лида. — Поэтому и позвонила. Внутри есть записка Ренаты. И ещё копия документа, который она нашла в папке у отца.

Матвей напрягся.

— Какого документа?

— Пусть Тереза сама решит, говорить ли тебе сейчас.

— Говори, — попросил он.

Лида замолчала на секунду.

— Там заявление на перевод детей в другой город. Вероника собиралась увезти их к своей матери, если получит должность руководителя. В документе указано, что Матвей согласен и что Тереза не возражает, потому что якобы больше не участвует в жизни семьи.

У меня задрожали колени.

— Она хотела увезти детей?

Вероника резко подняла голову.

— Я хотела защитить их от постоянных ссор!

— Мы не ссорились, — сказал Матвей. — Ты скрывала от меня письма.

— Потому что ты всегда бежал к матери!

— Я не бежал. Я даже не знал, что она пишет.

— Ты бы всё равно ничего не сделал! Тебе было удобно, что она бесплатно сидит с детьми, а я строю карьеру.

Эти слова повисли в воздухе. Вероника поняла, что сказала лишнее, но вернуть их уже было нельзя.

Матвей провёл ладонью по лицу.

— Значит, ты специально отрезала её от нас?

— Я хотела, чтобы меня воспринимали серьёзно.

— Ценой детей?

— Ценой твоей матери!

Рената вдруг встала.

— Мама, не кричи на папу.

Вероника замерла.

Девочка держала Облачко за разорванное ухо.

— Бабушка не отказалась от нас. Ты говорила, что она сама не хочет приходить. Я ждала её у окна каждый четверг.

Матвей опустился перед дочерью на колени.

— Почему ты мне не сказала?

— Мама сказала, что ты рассердишься на меня.

Он закрыл глаза.

Я видела, как сын ломается не от обвинений, а от простой детской фразы. Матвей всегда считал себя хорошим отцом, потому что много работал. Но дети считали отцом того, кто замечает их страх до того, как они научатся его объяснять.

Полина осторожно протянула ему второй документ.

— Это заявление на увольнение. Я написала его ещё месяц назад. Но не уходила, потому что боялась оставить детей одних.

Матвей прочитал.

— Почему ты не сказала мне?

— Вы ни разу не спросили, как проходит день ваших детей. Только Вероника спрашивала, успела ли я убрать игрушки перед её приходом.

Вероника села на край кресла. Её дорогая сумка упала на пол, и из неё выкатился новый автомобильный брелок. Он звякнул о ножку стола.

— Я всё исправлю, — прошептала она.

Я не ответила.

Она посмотрела на меня.

— Тереза, пожалуйста. Мне нельзя сейчас потерять должность. Презентация через два дня. Если я сорву её, меня понизят.

— Ты позвонила мне не потому, что поняла, как со мной поступила, — сказала я. — Ты позвонила, потому что Полина отказалась прикрывать тебя.

Вероника отвернулась.

Матвей поднялся.

— Мама, я хочу забрать детей к тебе хотя бы на несколько дней.

— Нет.

Он вздрогнул.

— Нет?

— Не ко мне. К себе. Ты их отец. Начни быть им не на словах.

— Я не справлюсь один.

— Тогда найми няню. Но не называй это помощью, если собираешься сделать из человека мебель.

Матвей кивнул, но глаза у него наполнились слезами.

— Я заслужил это.

— Дело не в том, что ты заслужил. Дело в том, что дети больше не могут ждать, пока взрослые решат, кто из них важнее.

Врачиха закончила осмотр Томаша и сказала, что ребёнка нужно отвезти в клинику для наблюдения. Матвей взял сына на руки. Рената вцепилась в его свитер.

— Папа, бабушка поедет с нами?

Он посмотрел на меня.

Я достала из сумки коричневую тетрадь и протянула ему.

— Возьми. Там всё, что нужно знать о детях. Но не думай, что это возвращает меня в ваш дом.

Матвей взял тетрадь обеими руками.

— Я понимаю.

— Нет, пока не понимаешь. Но можешь начать.

Вероника поднялась.

— А я?

Матвей не посмотрел на неё.

— Ты поедешь отдельно.

— Ты бросишь меня сейчас?

— Я не бросаю тебя. Я прекращаю прикрывать тебя перед детьми.

Она подошла ко мне. Лицо её стало серым, а голос — почти детским.

— Ты разрушила мою карьеру.

— Нет. Я просто перестала поддерживать декорации.

В этот момент у Вероники зазвонил телефон. Она взглянула на экран и побледнела.

— Это руководитель отдела, — прошептала она.

— Ответь, — сказал Матвей.

— Что мне сказать?

— Правду.

Она включила громкую связь.

Из телефона донёсся сухой голос:

— Вероника, мы получили документы о расходовании семейной выплаты и заявление вашей няни. До выяснения обстоятельств вы отстранены от презентации.

Вероника закрыла глаза.

Я не почувствовала радости. Только усталость. Она потеряла не работу, а образ женщины, которая всё держит под контролем. И самое страшное для неё заключалось в том, что теперь контролировать было нечего.

Через час мы встретились у клиники. Томаша забрали на обследование, Матвей сидел рядом с Ренатой на пластиковом стуле, а Диего держал его за руку. Он всё время спрашивал, можно ли позвонить бабушке.

Я стояла у автомата с водой, когда Матвей подошёл ко мне.

— Мама, я не прошу вернуться.

— Хорошо.

— Я прошу научить меня тому, что ты делала.

Я посмотрела на его руки. На большом пальце осталась полоска от чернил моей тетради.

— Я могу показать, как пользоваться ингалятором, как заплетать Ренате волосы и где Диего прячет свои книги.

— А потом?

— Потом ты сам будешь звонить врачу, покупать лекарства и отменять свои планы, если ребёнку плохо.

— Я буду.

— Не обещай мне. Сделай.

Он кивнул.

Вероника приехала позже. Без новой машины — брелок она держала в кулаке, словно не знала, что с ним делать. Она остановилась перед детьми.

— Я не знаю, как вернуть ваше доверие, — сказала она.

Рената прижалась к Матвею.

— Его нельзя вернуть словами.

Вероника посмотрела на неё и заплакала. Не громко, без красивых жестов. Просто села на стул и закрыла лицо ладонями.

Я не обняла её. Но и не отвернулась.

— Начни с того, что расскажешь детям правду, — сказала я. — Всю. Без слов о стрессе и карьере.

Вероника подняла глаза.

— Я боялась, что если признаю, как сильно нуждалась в тебе, все поймут, что сама не справляюсь.

— Нуждаться в помощи не стыдно. Стыдно превращать помощника в невидимку.

Она кивнула и позвала детей.

Разговор был тяжёлым. Вероника призналась, что скрывала письма, что сказала Полине не пускать меня и что солгала о моём отказе. Диего плакал молча. Рената всё время держала вязаного зайца с пришитым ухом. Матвей отвечал на вопросы детей, не перекладывая вину на жену.

Когда Томаша выписали, Матвей отвёз детей к себе — в свою квартиру, не в дом Вероники. Он договорился о временной работе из дома и записал все медицинские инструкции в отдельную тетрадь.

А я вернулась к своим акварелям.

Через три дня Рената пришла ко мне вместе с Матвеем. Она принесла Облачко. Ухо получилось кривым, нитки торчали в разные стороны.

— Смотри, бабушка, я сама пришила.

— Оно стало ещё красивее.

— Правда?

— Правда. Теперь у него есть шрам, как у храброго зайца.

Матвей поставил на мой стол новую упаковку бумаги для рисования.

— Это не плата, — сказал он. — И не попытка купить прощение.

— Тогда что?

— Знак, что я наконец понял: твоё время не было пустым местом.

Я взяла лист бумаги и кисть.

Рената села рядом и открыла мою коричневую тетрадь.