ЧАСТЬ 4 — Меня увезли из клиники среди грозы, а когда я отказалась подчиниться хозяину особняка, его лицо изменилось

ЧАСТЬ 4

…Я не успела ответить. В трубке раздался детский плач, затем голос Ливии:

— Федерика, не приезжай! Это ловушка!

Связь оборвалась.

Манфреди вырвал телефон из моей руки.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Твоя сестра у них.

— Именно поэтому я сам поеду.

— А они ждут тебя.

Он посмотрел на папку, которую я держала у груди. На её обложке дождевые капли смешивались с кровью Томмазо.

— Тогда мы дадим им не то, чего они ждут.

Доктор Риццо запер Томмазо в кладовой, а близнецов передал старой няне. Ливия исчезла всего на четыре минуты, но за эти четыре минуты успела забрать из детской комнаты ключ от служебного выхода. Она знала дом лучше всех.

Я подняла серебряную бусину с простыни.

— Она оставила её специально.

Манфреди нахмурился.

— Чтобы мы нашли след?

— Нет. Чтобы я поняла, где искать.

На бусине была едва заметная царапина в форме полумесяца. Ливия всегда отмечала ею страницы в медицинских книгах. Я вспомнила, как она во время родов шептала: «Ты привёз её?» Не «акушерку». Не «помощь».

Её привезли раньше, чем начались схватки.

Кто-то заранее знал, что я понадоблюсь.

— Машина, — сказала я. — Они не увезли её через ворота. Она оставила бусину там, где был запасной выход.

Мы спустились в подвал. За стеной гудел генератор, пахло бензином и сырой штукатуркой. Манфреди отодвинул деревянный ящик, и за ним обнаружилась узкая дверь.

На ступенях лежали мокрые следы.

— У тебя есть подземный выход к реке? — спросила я.

— Был. Я им не пользовался много лет.

— А кто пользовался?

Он не ответил.

В конце туннеля мы нашли пустой фургон. На сиденье лежала детская пелёнка с вышитой буквой «Л».

Манфреди ударил ладонью по крыше.

— Они вывезли её на северную пристань.

— Томмазо сказал, что рядом с нами есть предатель.

— Он говорил о Риццо.

— Риццо мог убить нас ещё в спальне. Но он не сделал этого.

Я раскрыла папку. Между старых страниц был зажат лист с перечнем банковских ячеек. Возле девятой стояла подпись Сальваторе и дата моего рождения.

Внизу мелким почерком было написано: «Доверять только женщине, которая первой услышит сердце ребёнка».

Я перечитала строку дважды.

Манфреди смотрел не на бумагу, а на меня.

— Он оставил это для тебя.

— Он не знал, что я стану акушеркой.

— Он знал, что ты выживешь.

— Ты помнишь его?

Манфреди опустил глаза.

— Помню его руки. Он держал тебя в ночь, когда тебя принесли в мой дом. Тебе было два дня. Ты плакала так, будто требовала вернуть весь мир.

Я отступила.

— Ты видел меня младенцем?

— Да.

— И всё это время знал, кто я?

— Знал только, что должен защищать тебя. Имя твоего отца мне сказали позже.

— Почему ты не рассказал мне раньше?

Манфреди провёл ладонью по лицу.

— Потому что Сальваторе оставил после себя не только деньги. Он оставил войну. Я пытался вытащить тебя из неё.

— Ты похитил меня среди ночи.

— Я спасал тебя так, как умел.

— Вот в этом и твоя беда. Ты всегда решаешь за других.

Он принял удар молча. Потом снял с себя пиджак и положил на мокрый капот фургона.

— Скажи, что делать.

Я посмотрела на него.

— Отдай мне управление.

— Что?

— В порту они ждут вооружённого босса. Мы дадим им акушерку с папкой и мужчину, который впервые не будет отдавать приказов.

Его губы дрогнули.

— Это опасно.

— Ты сам сказал, что я слишком смелая.

Через двадцать минут мы подъехали к старой пристани. Шторм гнал по воде мусор, краны скрипели, а ржавые контейнеры стояли рядами, словно огромные запертые гробы.

Манфреди оставил оружие в машине.

Я взяла папку.

— Если ты сделаешь хоть один шаг без моего сигнала, Ливия погибнет.

— Понял.

Мы вошли между контейнерами. Впереди горела одинокая лампа. Под ней стоял Томмазо, хотя его руки были связаны.

Рядом находился брат Манфреди — Стефано. Я видела его на семейных фотографиях в кабинете, но никогда не встречала лично.

Он держал Ливию за волосы, а у его ног стояла переносная люлька с близнецами.

— Я же говорил, — усмехнулся Стефано, — предатель сидит рядом.

Манфреди остановился.

— Отпусти их.

— Сначала папку.

Я подняла её.

— Ты искал счета Сальваторе. Но они пустые.

Стефано дёрнул Ливию.

— Не играй со мной.

— Деньги перевели семнадцать лет назад.

— Кому?

— Женщинам, которых ты заставлял рожать для своей войны.

Он рассмеялся.

— Ты ничего не понимаешь. Сальваторе хотел купить их лояльность.

— Нет. Он хотел, чтобы они могли уйти.

Я раскрыла последнюю страницу и показала подпись.

— Деньги получали те, кто подписывал родильные карточки. Но девять счетов не закрыты. Потому что девятая подпись должна быть моей.

Стефано побледнел.

— Ты врёшь.

— Тогда убей меня и проверь.

Манфреди посмотрел на меня, и я едва заметно качнула головой. Он остался на месте.

Стефано вырвал папку. Листы разлетелись по мокрому бетону. Один из них прилип к его ботинку.

Я увидела, как он наклонился.

На листе была не банковская запись, а список имён. Напротив каждого имени стояли даты исчезновений и суммы, выплаченные Стефано.

— Это твоя подпись, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Я подписывал счета, но не убивал их.

— Зато ты забирал деньги.

Томмазо посмотрел на него.

— Ты сказал, что Сальваторе оставил всё нам.

— Замолчи.

— Ты сказал, что девятая девочка должна исчезнуть вместе с документами.

Манфреди медленно повернул голову к брату.

— Ты знал обо мне?

— Я знал, что ты слабый, — прошипел Стефано. — Сальваторе выбрал тебя, потому что ты умел выглядеть честным. Но настоящая власть должна была достаться мне.

Он оттолкнул Ливию. Манфреди рванулся вперёд, но я уже схватила металлический крюк, лежавший возле контейнера. Крючок зацепил ремень на руке Стефано, и Ливия упала на колени, свободная.

Манфреди накрыл её собой.

Томмазо бросился к близнецам. Я ударила его папкой по лицу. Бумаги разлетелись, а люлька качнулась у самого края причала.

— Не смей! — крикнула я.

Томмазо замер, потому что под люлькой лопнула доска.

Манфреди схватил её одной рукой. Второй он удерживал Ливию.

— Федерика, забери детей!

Я подбежала, вытащила люльку и прижала близнецов к себе. Девочка заплакала, мальчик чихнул, и этот крошечный звук оказался громче всех выстрелов, которых я боялась.

Стефано попытался поднять оружие Томмазо, но Риццо, появившийся между контейнерами, ударил его металлической тростью по кисти.

— Я слишком стар, чтобы снова молчать, — сказал доктор.

Манфреди поднялся.

— Почему ты пришёл?

— Потому что твой отец просил меня защищать Федерику. А ты превратил защиту в клетку.

Слова попали точнее пули.

Манфреди посмотрел на меня.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я держала на руках двух младенцев, а в кармане у меня лежала медная подвеска в форме детской стопы.

— Закрой все счета семьи. Передай деньги женщинам из списка. Отдай архив Риццо. А потом исчезни из жизни тех, кого называешь своими людьми.

— А если они нападут?

— Тогда впервые защищай их не страхом.

Он кивнул.

Не мне. Скорее, человеку, которым он был до этой ночи.

Стефано увезли люди из финансовой службы порта, которых Манфреди сам вызвал и которым передал документы. Я ожидала, что он будет сопротивляться, но он только подписал бумаги о передаче имущества и отдал ключи от банковских ячеек.

Томмазо признался, что именно он разгромил мою клинику. Он хотел найти карточки и направить подозрение на Манфреди. Чиара получила деньги на восстановление, но отказалась от охраны.

— Я лучше сама куплю новую дверь, — сказала она. — И поставлю замок, который открывается только изнутри.

Ливия провела ночь в больнице. Близнецы остались живы. Риццо признался, что скрывал документы слишком долго, потому что боялся и Сальваторе, и Манфреди, и собственной вины.

Через три дня я вернулась в клинику.

Окна заменили. На стене всё ещё виднелась угольная девятка. Я не стала её закрашивать, пока не закончила разбирать архив.

На девятой странице лежала последняя родильная карточка. В графе имени матери было написано: «Анна Беллини». Моя мать.

Я провела пальцем по её подписи и поняла, что всё это время искала отца, хотя именно она оставила мне самое важное наследство — умение не отворачиваться от чужой боли.

Манфреди пришёл вечером один. Без охраны, без костюма, в простой тёмной рубашке. В руках он держал не деньги и не документы, а мою медную подвеску.

— Я нашёл её у старого причала, — сказал он.

— Ты мог оставить себе.

— Она не моя.

Я взяла подвеску.

— И что теперь?

Он посмотрел на дверь кабинета, затем на меня.

— Теперь я буду ждать, пока ты сама решишь, впускать меня или нет.

— Это не обещание, которое легко выполнить.

— Я знаю.

— Ты всё ещё опасный человек.

— Да.

— И ты всё ещё хочешь быть рядом.

— Да.

Я положила подвеску рядом с архивными карточками.

— Тогда начни с самого трудного. Завтра отвезёшь Ливию и детей на обследование. Без водителей, без людей с оружием и без приказов врачам.

Он кивнул.

— А потом?

— Потом принесёшь новые лампы для родильной комнаты. Старые перегорели.

Манфреди впервые улыбнулся не как хозяин дома и не как человек, которому все обязаны подчиняться. Просто устало и немного неловко.

На следующий день он действительно приехал с лампами. Сам поднял коробки по лестнице, промок под внезапным ливнем и выслушал от Чиары всё, что она думала о мужчинах, которые считают деньги лекарством от совести.

Я наблюдала за ним из дверей родильной комнаты.

Он поставил последнюю лампу над столом, где когда-то спас дыхание двух детей, и спросил:

— Так свет лучше?

Я включила её.

Белый круг упал на медную подвеску в форме детской стопы, на девять родильных карточек и на его руки, которые больше не держали оружия.

— Теперь видно каждого, — ответила я.