ЧАСТЬ 4

…Я позвонила Михаилу, но он ответил раньше, чем успел прозвонить телефон второй раз.

— Вы тоже это получили? — спросила я.

— Получил копию.

— Что там?

— Ходатайство о временной опеке над Эммой. Джонатан утверждает, что вы подвергаете ребёнка опасному лечению и не способны принимать решения после аварии.

Я закрыла глаза.

Вот как он собирался вернуть контроль.

Не угрозами.

Не криком.

Моими же страхами, аккуратно переписанными на языке закона.

В семь утра у ворот центра стояли журналисты. Камеры блестели под моросящим дождём, а рядом с ними дежурили двое сотрудников службы безопасности.

— Мисс Стерлинг, правда ли, что вы заставляли дочь ходить?

— Правда ли, что Калеб Морган не имеет медицинской лицензии?

— Вы признаёте, что скрывали состояние ребёнка от совета?

Я прошла мимо них, не ответив.

В зале восстановления Эмма сидела у поручня. На её коленях лежал медный маяк. Калеб стоял напротив, не приближаясь.

— Мы можем остановиться, — сказал он.

— Не хочу, — ответила Эмма.

Её голос был тихим, но уже не исчезал в конце фраз.

Ребекка вошла с планшетом.

— Джонатан созвал экстренное заседание фонда. Он требует признать Викторию временно недееспособной в вопросах лечения.

— На каком основании? — спросила я.

— На основании отчёта психиатра, которого вы никогда не видели.

Михаил положил на стол папку.

— И на основании доверенности, которую вы якобы подписали через два дня после аварии.

Я взяла документ.

Подпись была похожа на мою. Слишком похожа.

Но внизу стояла дата, когда я находилась в реанимации и не могла держать ручку.

— Он подделал её, — сказала я.

— Да, — ответил Михаил. — И теперь мы сделаем так, чтобы он услышал все свои слова со стороны.

Через три часа мы вошли в зал заседаний фонда. Стены там были отделаны светлым деревом, а на длинном столе стояли одинаковые стеклянные графины с водой. Джонатан сидел во главе, окружённый адвокатами.

Он выглядел собранным.

Почти победившим.

— Виктория, — произнёс он, — ты ещё можешь остановить это без публичного скандала.

— Ты подделал мою подпись.

— Я действовал в интересах ребёнка.

— Ты отключил торможение в машине.

— Я не приказывал причинять ей вред.

Михаил включил запись.

Голос Джонатана наполнил зал.

«Отключи автоматическое торможение. Машина должна показать сбой только после столкновения».

Он услышал собственные слова из динамиков.

Сначала его лицо оставалось неподвижным.

Потом он опустил глаза.

Адвокат рядом с ним медленно закрыл папку.

— Я прекращаю представлять вас, — сказал он.

— Что? — Джонатан повернулся к нему.

— Сейчас же.

— Вы не можете бросить меня.

— Я могу отказаться от участия в заведомо незаконной защите.

Джонатан вскочил.

— Это монтаж!

Ребекка подняла второй документ.

— А это оригинальные медицинские данные. Электрический сигнал был сохранён с самого начала. Вы знали, что Эмма может восстановиться.

Один из попечителей снял очки.

— Вы скрывали это три года?

— Я спасал фонд.

— Нет, — сказала я. — Вы спасали себя.

Двери открылись. В зал вошли следователи и представитель прокуратуры.

Джонатан отступил.

— Виктория, мы можем договориться.

— Нет.

— Ты разрушишь компанию.

— Компания переживёт правду.

— А ты думаешь, дочь простит тебе, что ты позволила этому случиться?

Эта фраза ударила точнее любой угрозы.

Я посмотрела на него.

— Я каждый день буду просить у неё прощения. Но больше не позволю тебе использовать мою вину против неё.

Его вывели из зала.

Он не сопротивлялся. Только у самой двери обернулся, словно ожидал, что я встану и спасу его, как спасала все эти годы.

Я не встала.

В тот вечер его имя исчезло с дверей фонда.

Через неделю прокуратура предъявила ему обвинения в подделке документов, вмешательстве в систему безопасности и хищении средств. Расследование компании продолжилось отдельно. Несколько врачей признали, что подписывали заключения, не изучая первичные данные.

Я не радовалась.

Каждое новое обвинение напоминало, сколько времени у Эммы украли.

Самым тяжёлым оказался её пустой реабилитационный кабинет.

Мы приехали туда через две недели после заседания, чтобы забрать вещи. На стене осталась фотография Эммы до аварии: она сидела на причале и держала в руках бумажный кораблик.

Кресло уже увезли.

Поручни сняли.

На полу осталась светлая прямоугольная отметина от коврика.

Я нашла в ящике старую рабочую перчатку Калеба. Эмма положила рядом свой медный маяк.

— Возьми его, — сказала я.

— Нет.

— Почему?

— Он должен показывать дорогу другим.

Калеб улыбнулся.

— Тогда оставим его здесь?

Эмма покачала головой.

— Я сама буду показывать.

Через три месяца мы переехали в небольшой дом у реки, недалеко от нового центра восстановления. Я отказалась от нескольких руководящих должностей и передала ежедневное управление компанией человеку, которому не нужно было лгать, чтобы казаться сильным.

По утрам я варила овсянку, забывала выключить чайник и училась не отвечать на звонки после восьми вечера.

Эмма начала ходить с опорой.

Не всегда.

Не далеко.

Но сама.

Калеб стал официальным консультантом программы восстановления. Он по-прежнему не любил, когда его называли героем.

— Я просто слушал, — говорил он.

— Ты увидел то, что другие не захотели увидеть, — отвечала я.

— А Эмма сделала остальное.

Он был прав.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Эмма сидела у окна и рисовала. На листе был высокий маяк, а рядом — маленькая фигура в синем платье.

— Это я? — спросила я.

— Нет.

— Тогда кто?

— Маяк.

— А где ты?

Она показала на крошечную линию у основания башни.

— Вот здесь. Я сама дошла.

Я отвернулась к окну, чтобы она не увидела слёз.

В тот же вечер пришло письмо от Джонатана. Его передали через адвоката. В письме он просил разрешить ему встретиться с Эммой и уверял, что никогда не хотел причинить ей вред.

Последняя строка была написана особенно старательно:

«Ты знаешь, что без меня не справишься».

Я перечитала её, затем положила письмо в ящик.

Эмма сидела за столом и раскладывала цветные карандаши.

— Кто это? — спросила она.

— Человек из прошлого.

— Он хочет вернуться?

— Да.

— Ты его пустишь?

Я посмотрела на дочь.

— Нет.

— Почему?