Я стала двенадцатой сиделкой самого опасного человека города, но после одной находки его охранник перестал улыбаться

Завтрак разбился о стену за секунду до того, как я вошла в спальню Виктора Хейла, и горячий кофе потёк по кремовым обоям.

— Убирайтесь из моего дома! — рявкнул он, даже не повернув головы.

На ковре валялась тарелка, рядом блестела ложка с изогнутой ручкой. Двенадцатая сиделка замерла в дверях, сжимая медицинскую сумку так крепко, что ремень впился мне в ладонь. Я знала его репутацию. Самый опасный человек Нью-Йорка. Владелец ночных клубов, складов и людей, которые никогда не задавали лишних вопросов.

Я знала и другое: его последняя сиделка ушла из дома с нервным срывом.

— Я Меган Уитмор, реанимационная медсестра, — сказала я. — И я войду, даже если вы бросите в меня весь сервиз.

Он медленно поднял глаза. На щеке темнел след от недавней операции, а под белой рубашкой проступала повязка на животе.

— Вы выглядите так, будто сами нуждаетесь в присмотре.

— А вы выглядите так, будто ваша рана сейчас разойдётся.

Улыбка исчезла с его лица.

Я положила сумку на деревянный сундук у кровати. На крышке стоял маленький медный жетон с тремя насечками. Я носила его двадцать четыре года — с того дня, когда отец погиб в пожаре пекарни. Мама сказала, что это единственная вещь, которую пожар не смог расплавить.

— Вон, — повторил Виктор.

— Я подожду.

— Чего?

— Пока вы решите, что дороже: ваша гордость или возможность снова попасть на операционный стол.

В комнате тикали часы. За окном шёл дождь, и капли ползли по стеклу, как тонкие прозрачные пальцы. Я чувствовала, как сердце стучит в горле, но не отвела взгляда.

Через семьдесят секунд Виктор откинул край больничной рубашки.

Рана была хуже, чем в медицинской выписке. Края покраснели, кожа натянулась, а под повязкой собиралась кровь.

— Почему вы не принимаете обезболивающее? — спросила я.

— Потому что после него я не понимаю, кто находится в комнате.

Это прозвучало не как каприз. Скорее как признание человека, который слишком часто просыпался рядом с опасностью.

Я позвонила врачу и настояла на другой дозировке.

— Вы всегда разговариваете с людьми таким тоном? — спросил Виктор.

— Только с теми, кто пытается умереть из упрямства.

Впервые он почти улыбнулся.

Вечером, около девяти, он спросил, зачем я согласилась на эту работу.

— Моей матери нужны дорогие лекарства для сердца.

— Как её зовут?

— Это не ваше дело.

Виктор отвернулся к окну, но я заметила, как напряглись его пальцы.

На следующий день я приехала на пятнадцать минут раньше. В доме пахло воском, мокрым камнем и лекарствами. Виктор был бледным, губы посинели, а его ночная запись утверждала, что он снова отказался от лечения.

— Я ничего не отказывался, — прошептал он.

Почти пустой пакет с антибиотиком висел над кроватью. Я провела пальцами по трубке и увидела у соединения маленькую блестящую каплю. Она выступала возле порта, рядом с едва заметным проколом.

Игла.

Я зажала трубку и нажала тревожную кнопку.

— В больницу, — сказала я.

Виктор вдруг схватил меня за запястье. Сила почти исчезла из его руки, но страх в глазах был настоящим.

— Никакой больницы.

— Это не побочный эффект. Вас пытаются отравить.

— Здесь безопаснее.

— Кто-то в этом доме хочет, чтобы вы перестали дышать.

Он зажмурился. Давление падало на глазах.

Я задавала ему вопросы, удерживая сознание: имя матери, цвет двери её пекарни, какое блюдо она готовила по воскресеньям.

— Красная дверь… пирог с вишней… «Хейл и Морретти», — прошептал он.

Я перестала дышать.

Так называлась пекарня моего отца. Та самая, что сгорела двадцать четыре года назад. Мама никогда не произносила это название.

Виктор открыл глаза и посмотрел на мой медный жетон. Потом перевёл взгляд на меня, будто увидел не сиделку, а призрака из давно похороненной жизни.

— Где вы это взяли? — спросил он.

Я не успела ответить. Виктор резко повернул голову к медицинскому шкафу.

— За зеркалом… фотография… возьмите папку, Меган. Только не открывайте её при Томасе.

За дверью раздались шаги.

Рука Виктора поднялась, указывая на узкую щель за зеркалом, а дверная ручка медленно пошла вниз…

ЧАСТЬ 2

Рука Виктора так и застыла в воздухе, когда дверь распахнулась.

На пороге стоял Томас Рид — начальник его охраны. Высокий, безупречно выбритый, в чёрной рубашке с серебряными запонками. В руке он держал новый пакет с антибиотиком.

— Что здесь происходит? — спросил Томас.

Я не убрала ладонь с зажатой трубки.

— Ваш хозяин теряет давление. Этот пакет нужно немедленно отправить на экспертизу.

Томас взглянул на игольный прокол, но лицо его не изменилось.

— Вы обвиняете персонал?

— Я сообщаю о следе вмешательства.

— Тогда сообщайте врачу, а не устраивайте спектакль.

Виктор попытался подняться. Я придержала его за плечо, чувствуя под пальцами горячую ткань рубашки.

— Томас, выйди, — прохрипел он.

— Я отвечаю за безопасность.

— Тогда начни с того, чтобы не стоять между мной и медсестрой.

На секунду в комнате стало тихо. Я впервые увидела, как Томас не подчинился сразу. Его большой палец медленно провёл по краю металлической пряжки на ремне.

— Врач уже едет, — сказал он. — А вы, Меган, не трогайте ничего без разрешения.

— Я уже вызвала лабораторию.

— Вы вызвали полицию?

— Пока нет.

— Зря.

Он ушёл, но дверь оставил открытой.

Через десять минут приехал частный врач Виктора, доктор Салазар. Он осмотрел пакет, сделал забор жидкости и тихо сказал, что результат будет только к вечеру.

— До этого времени Виктору нельзя оставаться одному, — заявила я.

— Он никогда не бывает один, — ответил Томас из коридора.

Я посмотрела на его отражение в стекле шкафа. Он улыбался, но улыбка не доходила до глаз.

Виктора перевели в соседнюю комнату. Пока врач менял повязку, я вернулась к зеркалу. За ним обнаружилась узкая ниша, прикрытая деревянной планкой. Внутри лежала тонкая папка, перевязанная бежевой лентой, и фотография, завёрнутая в вощёную бумагу.

На обороте было написано: «Декабрь 1989 года. До огня».

На снимке стояли двое мужчин возле кирпичной пекарни. Один был моим отцом, Самуэлем Уитмором. Я узнала его по прищуру и привычке держать руки в карманах. Рядом стоял молодой Энтони Морретти — отец Виктора.

Между ними была девочка в белом фартуке.

На её шее висел медный жетон с тремя насечками.

Я едва не уронила фотографию.

— Меган? — позвал Виктор.

Я спрятала снимок под медицинскую карту.

— Я нашла пыль за зеркалом.

— Вы плохая лгунья.

— Вы плохой пациент.

Он слабо усмехнулся, но затем стал серьёзным.

— Мой отец говорил, что Самуэль был его братом.

— Они не были братьями.

— Откуда вы знаете?

— Потому что Самуэль был моим отцом.

Виктор не ответил. Только сжал край простыни, и костяшки его пальцев побелели.

Вечером приехал представитель кадрового агентства и предложил мне уйти.

— Тройная оплата, если вы подпишете, что ошиблись, — сказал он в библиотеке.

— А если не подпишу?

— Тогда вы никогда больше не будете работать в частном уходе.

Я достала из кармана жетон и положила на стол.

— Моя мать носила его в день пожара. Где вы видели подобный?

Представитель побледнел.

— Я ничего не знаю.

— Значит, вам нечего бояться.

Он ушёл, не попрощавшись.

Ночью я услышала шум в кабинете. В два часа семнадцать минут кто-то открыл нижний ящик стола. Я босиком прошла по холодному мрамору и увидела Томаса. Он держал в руках папку из тайника.

— Положите её, — сказала я.

Он обернулся.

— Вы не понимаете, во что вмешались.

— Тогда объясните.

— Виктор умирает. Иногда это просто случается.

— А проколы в капельнице тоже случаются?

Томас шагнул ко мне. От него пахло мятой и оружейным маслом.

— Уезжайте до рассвета.

— Вы мне угрожаете?

— Я даю вам возможность остаться живой.

Из спальни донёсся голос Виктора:

— Томас… принеси папку сюда.

Томас медленно посмотрел на дверь, затем на меня. Впервые его уверенность треснула.

В этот момент зазвонил телефон Виктора. На экране высветился номер его матери, Люсии Морретти, давно умершей женщины.

Виктор ответил на громкую связь.

В трубке послышалось дыхание, а затем женский голос прошептал:

— Если Меган уже нашла фотографию, скажите ей, что Самуэль не погиб в огне. Он вышел из пекарни живым…

ЧАСТЬ 3

— Если Меган уже нашла фотографию, скажите ей, что Самуэль не погиб в огне. Он вышел из пекарни живым…

Связь оборвалась.

Виктор смотрел на телефон, будто тот мог снова ожить. Томас застыл у двери, и металлическая пряжка на его ремне больше не блестела — пальцы закрыли её.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Моя мать умерла десять лет назад, — сказал Виктор. — Но этот голос я слышал каждую ночь после её смерти.

Доктор Салазар вошёл с результатами лаборатории. В руке он держал прозрачный пакет, внутри которого лежал лист с печатью.

— В капельнице обнаружен дигоксин в концентрации, способной остановить сердце, — произнёс он. — Это не ошибка и не загрязнение. Кто-то ввёл препарат после подключения системы.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям.

— Значит, он пытался убить Виктора.

— Пытался, — ответил врач. — И делал это не впервые.

Виктор повернулся к Томасу.

— Ты знал?

— Я знал, что вокруг вас заговор, — сказал Томас. — Но не знал, кто именно действует.

— Ты стоял у моей двери все четыре ночи.

— Именно поэтому я до сих пор жив.

Я положила фотографию на кровать. На ней мой отец улыбался рядом с Энтони Морретти, а маленькая девочка в белом фартуке держала за цепочку тот самый медный жетон.

— Кто она? — спросила я.

Виктор долго молчал.

Потом достал из папки свидетельство о рождении.

— Меган, я нашёл это три месяца назад. Энтони Морретти не был моим биологическим отцом. Им был Самуэль Уитмор.

Я перечитала строку, хотя буквы расплывались.

— Ты мой брат?

— По отцу. Да.

Комната будто стала меньше. Я смотрела на его лицо и вдруг увидела знакомый прищур, привычку сжимать губы перед трудным ответом, даже маленький шрам над бровью, о котором мама никогда не рассказывала.

— Почему отец оставил нас?

— Он не оставлял. Он пытался уйти вместе с Люсией и мной. Энтони узнал, что Самуэль собирается дать показания о незаконных перевозках через пекарню. В ту ночь пожар устроили, чтобы уничтожить записи.

— А мой отец?

Виктор опустил взгляд.

— Он выжил. Люсия помогла ему скрыться. Но через два дня его нашли мёртвым у старого причала. Моя мать всю жизнь думала, что за нами следят.

— А мне она сказала, что он погиб в огне.

— Потому что боялась за тебя.

Я сжала медный жетон. Край с тремя насечками впился в кожу.

Доктор Салазар положил рядом второй лист.

— Это не всё. В папке есть записка Самуэля. Он оставил её Люсии перед смертью.

Я развернула бумагу. Почерк отца я помнила по коротким запискам на холодильнике.

«Если со мной что-то случится, Меган должна узнать, что у неё есть брат. Но только когда Виктор сможет защитить её».

Виктор закрыл глаза.

— Я узнал тебя по жетону. Мать хранила его половину цепочки. Я думал, это семейная вещь Морретти.

— Почему ты не сказал сразу?

— Потому что не знал, кто в моём доме работает на тех, кто убил отца.

В этот момент на телефон Томаса пришло сообщение. Он прочитал его и резко поднял голову.

— Что? — спросил Виктор.

Томас передал ему телефон.

На экране была фотография моей матери, сидящей у окна своей квартиры. Снимок был сделан час назад.

Под ним стояла одна строка: «Если хотите увидеть её живой, привезите Меган к старой пекарне до полуночи».

Я перестала чувствовать пальцы.

— Они забрали маму, — сказала я.

Виктор уже пытался встать, хотя врач кричал, что ему нельзя двигаться.

Томас достал телефон и набрал номер, но никто не ответил.

Через секунду пришло новое сообщение. На этот раз с видео.

На экране открылась красная дверь заброшенной пекарни. За ней стояла женщина, похожая на мою мать. А рядом медленно поднялся человек, которого я считала погибшим двадцать четыре года назад…