ЧАСТЬ 4

На экране застыл последний кадр, а затем Томми нажал пробел.

Видео продолжилось.

Камера была спрятана в кабинете Джо под полкой с книгами. На столе горела зелёная лампа, рядом лежал мой металлический футляр для печати.

Джо сидел напротив Трейси.

— Марина подпишет всё после праздника, — говорил он. — Я сделаю так, чтобы она думала, будто выбора нет.

— А если она не подпишет? — спросила Трейси.

— Тогда в бухгалтерии появятся документы о хищении. Она провела через компанию слишком много денег на лечение Томми. Любой суд поверит, что она воровала для сына.

В зале кто-то тихо вскрикнул.

Я не почувствовала злости.

Только холод.

Я столько лет боялась, что Джо однажды назовёт моего ребёнка обузой. Но он уже сделал это. Просто не при мне.

На записи Трейси наклонилась к столу.

— Ты уверен, что акции перейдут к тебе?

— Отец оставил их Марине, но она не знает, что нотариальная копия существует. Я заставлю её отдать свою долю, а потом объявлю её виновной. Элеонора встанет на мою сторону.

Мать Джо закрыла лицо руками.

— Я не знала…

— Ты знала достаточно, — сказала я.

Она подняла на меня глаза.

— Я думала, ты преувеличиваешь. Я думала, он просто хочет вернуть себе компанию.

— Он хотел вернуть себе власть.

На записи Джо откинулся в кресле и добавил:

— И ещё одно. Лео не должен знать, что его настоящий отец умер. Трейси будет молчать, пока получает деньги.

Трейси побелела.

— Ты обещал, что скажешь ему правду.

— Ребёнку не нужна правда. Ему нужен Ванс.

После этих слов в зале стало так тихо, что был слышен дождь по стеклянной крыше.

Трейси закрыла глаза.

— Лео не твой сын, — сказала она.

Джо резко встал.

— Ты лжёшь.

— Нет. Его отец, Марк Эллисон, погиб до рождения Лео. Ты узнал об этом и решил использовать мальчика, чтобы получить расположение матери и избавиться от Марины.

Элеонора смотрела на внука, которого ещё час назад называла драгоценным.

Я подошла к Лео и присела перед ним.

— Ты ни в чём не виноват, слышишь?

Он молча кивнул, а потом спрятал лицо в моём платье. Я почувствовала, как его маленькие пальцы вцепились в ткань.

Джо попытался пройти к двери, но женщина в тёмном пальто встала перед ним.

— Господин Ванс, вы задержаны для дачи показаний по делу о мошенничестве, подделке документов и незаконном выводе средств.

— Марина, скажи им, что это недоразумение!

Я посмотрела на него.

— Ты сам сказал, что сегодня все должны стать свидетелями.

Он впервые опустил глаза.

Трейси тоже увели для допроса, но перед дверью она остановилась.

— Я не знала, что он обвинит тебя, — сказала она.

— Но знала, что он лжёт о Лео.

Она кивнула, плача.

— Да.

Этого было достаточно.

Через десять минут телефон Джо снова зазвонил. На этот раз он включил громкую связь, потому что руки у него дрожали.

— Джо, — произнёс мужской голос, — это адвокат Рид. Я подаю заявление об отказе от представительства. Ты скрыл от меня запись, подделанные документы и второй телефон. Я больше не буду тебя защищать.

— Ты не можешь бросить меня!

— Могу. И уже бросил.

Связь оборвалась.

Джо посмотрел на меня так, будто только сейчас понял: ловушка, которую он приготовил для меня, захлопнулась вокруг него.

Но настоящая расплата началась не в тот момент, когда его вывели из зала.

Она началась утром, когда он услышал собственные слова со стороны.

В управлении расследований ему включили видеозапись ещё раз. Без музыки, без сотни гостей, без возможности перекричать меня.

— Вы признаёте, что это вы на записи? — спросила следователь.

Джо молчал.

— Господин Ванс?

Он смотрел на экран, где сам произносил: «Любой суд поверит, что она воровала для сына».

— Я был зол, — сказал он.

— Злость не подделывает подписи.

Он закрыл глаза.

В тот же день совет директоров временно отстранил Джо от управления компанией. Мои акции подтвердили нотариально. Резервный счёт заморозили, а бухгалтер, который помогал ему, заключил соглашение со следствием и передал переписку.

Элеонора не пришла на первое заседание совета.

Она приехала ко мне через неделю.

Я открыла дверь квартиры, которую сняла неподалёку от школы Томми. На кухне пахло корицей и краской: сын рисовал на стене огромный жёлтый дом.

Элеонора держала в руках коробку.

— Здесь вещи Генри, — сказала она. — Я нашла их в кабинете. Он хотел передать тебе всё лично, но не успел.

Внутри лежал мой металлический футляр для печати. На крышке осталась глубокая вмятина, которую я сделала десять лет назад, уронив его на лестнице.

Я взяла его и долго не могла говорить.

— Я была несправедлива к Томми, — прошептала Элеонора.

— Да.

— Ты не обязана меня прощать.

— Не обязана.

Она кивнула. Это был первый честный разговор между нами.

Лео в это время сидел в коридоре и собирал деревянный самолёт. После расследования его временно передали Трейси, но служба защиты детей назначила ей наблюдение. Я помогла найти для мальчика психолога и не позволила, чтобы он оказался один среди взрослых тайн.

Томми однажды спросил меня:

— Ты теперь будешь его мамой?

Мы сидели на подоконнике, а за стеклом шёл первый снег.

— Нет, — ответила я. — У него есть мама. Но я могу быть рядом, если он захочет.

— А со мной ты останешься?

Я повернулась к нему.

— Всегда.

Он положил голову мне на плечо.

— Тогда всё хорошо.

Для него это было так просто.

Для меня — нет.

Потребовались месяцы, чтобы перестать вздрагивать от каждого звонка. Я стала работать в новой компании, помогая небольшим фирмам переживать кризисы. В первый же день сама выбрала кабинет с окном, а на стол поставила чашку с неровной надписью, которую Томми вылепил из глины.

Элеонора продала загородный дом и передала часть денег в фонд помощи детям с заболеваниями дыхательных путей. Она не называла это искуплением. Просто каждый месяц присылала отчёты.

Джо получил срок за мошенничество и подделку документов. Его долю в компании выкупили, а деньги направили на покрытие ущерба. Трейси признала участие в обмане, но её показания помогли раскрыть всю схему. Лео сменил фамилию на фамилию матери.

Я не следила за тем, как Джо живёт.

Пока однажды вечером, спустя восемь месяцев, не получила письмо.

«Марина, я изменился. Я понял, что потерял. Дай мне увидеть Томми. Мы можем начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Потом показала сыну только конверт, не содержание.

— Ты хочешь ответить? — спросил Томми.

— Нет.

— Почему?

Я закрыла письмо и убрала его в ящик.

— Потому что начать сначала можно только там, где не разрушали всё намеренно.

Я написала Джо одну строку: «Томми не обязан встречаться с человеком, который использовал его болезнь как оружие. Больше не звони мне».

И заблокировала номер.

В ту ночь мы с Томми сидели на кухне. За окном медленно падал снег. Он раскладывал цветные карандаши, а я чистила металлический футляр мягкой салфеткой.

Серебряная крышка блеснула под лампой. Вмятина осталась.

Я не стала её исправлять.

Некоторые следы не уродуют вещь. Они напоминают, что она пережила падение.

Томми поднял голову.

— Мама, а завтра можно снова включить музыку на кухне?

— Можно.

— Громко?

— Очень громко.

Он улыбнулся и включил старую песню, под которую мы когда-то танцевали в больничном коридоре, пока ждали его выписку.

Я открыла окно на минуту. В комнату вошёл морозный воздух, чистый и настоящий.

На столе лежал футляр.

В доме звучал смех моего сына.