Я вышла замуж за самого страшного человека Нью-Йорка ради спасения брата, но ночью он сделал то, от чего побледнел даже адвокат

В день свадьбы мой отец исчез, а человек, за которого меня вынудили выйти замуж, заперся за дверью и отказался даже прикоснуться ко мне.

Я стояла посреди свадебного зала в платье цвета топлёного молока и слышала, как гости шепчутся за спиной. Бедная медсестра из Бронкса. Дочь игрока, который проиграл чужим людям восемьсот сорок тысяч долларов. Девушка, продавшая два года жизни самому опасному мужчине Нью-Йорка.

Я держала пальцами серебряную брошь в форме кардиограммы, приколотую к поясу. Мама носила её каждый день, пока не умерла, и я забрала брошь из её шкатулки после похорон. В тот вечер острый край металла впивался мне в ладонь, но я не отпускала его. Мне нужно было за что-то держаться.

Грэм Маркетти стоял у окна и смотрел на чёрную реку. Тридцать семь лет, безупречный костюм, чёрные кожаные перчатки даже в тёплом зале. В Нью-Йорке его боялись настолько, что люди понижали голос, произнося его имя.

— Ты можешь передумать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Нет.

— Я не угрожаю тебе.

— А моему брату угрожают.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни желания победить. Только усталость, от которой мне стало не по себе.

Шесть недель назад я отработала двойную смену в реанимации. У двадцатидвухлетнего парня остановилось сердце, и я почти десять минут вручную поддерживала ему дыхание, пока аппарат пищал безумным, режущим звуком. Когда он выжил, врач похлопал меня по плечу и ушёл.

Я вернулась домой с одиннадцатью долларами на счёте.

Отец ждал меня в закусочной на Уайт-Плейнс-роуд. Перед ним стояли две чашки кофе, к которым он не притронулся.

— Сколько? — спросила я.

— Восемьсот сорок тысяч.

— Я не смогу это выплатить.

— Я знаю.

Он поднял глаза, и я сразу поняла: речь шла не только о нём.

— Они знают про Дэнни, — прошептал отец.

Дэнни было шестнадцать. Его сердце работало на пределе, и он ждал пересадки. Через два дня я нашла под дверью квартиры конверт с копиями его медицинских документов. Рядом с номером в списке ожидания неизвестная рука написала дату.

Я приняла предложение Грэма в закрытом ресторане на Маленькой Италии. Два года законного брака. Долг отца исчезает. Дэнни переводится в лучшую кардиологическую клинику штата. Все расходы оплачиваются. После развода я получаю два миллиона долларов.

— Почему я? — спросила я.

— Потому что однажды ты посмотрела на меня без страха.

— Где?

— Ты ещё вспомнишь.

Теперь мы были мужем и женой. В доме над Гудзоном стихли голоса гостей. Грэм остановился у двери спальни, постучал дважды и вошёл только после моего разрешения.

— Замок закрывается изнутри, — сказал он. — Никто не войдёт без твоего согласия.

— Даже ты?

— Особенно я.

Я всмотрелась в его лицо.

— Люди говорят, что ты не интересуешься женщинами.

Он сжал пальцы в перчатках.

— Пусть говорят.

— А что правда?

Грэм опустил взгляд.

— Я не выношу, когда меня трогают. Двадцать два года.

— Почему?

Он сделал шаг к письменному столу, где лежала тонкая папка из тёмной кожи. Его рука легла на застёжку.

— Потому что в этой папке есть причина, по которой ты вышла за меня. И причина, по которой твой отец сегодня не пришёл на свадьбу…

ЧАСТЬ 2

Я не сразу поняла, что перестала дышать. Грэм стоял у стола, не приближаясь ко мне, а его перчатки казались вдруг не признаком власти, а частью старой раны.

— Отец не пришёл по своей воле? — спросила я.

— Он оставил дом в половине шестого утра.

— Куда?

— В место, где его не смогут заставить лгать.

Я резко рассмеялась, хотя внутри всё сжалось.

— Ты говоришь загадками, а мой брат лежит в больнице.

— Дэнни уже перевезён. Его лечащий врач получил деньги и документы ещё утром.

— Я хочу позвонить ему.

— Позвони.

Грэм отступил к камину. Я набрала номер. Дэнни ответил после первого гудка.

— Луси? Ты правда вышла за него?

— Я рядом с тобой, слышишь? Как ты себя чувствуешь?

— Здесь всё похоже на гостиницу. Медсёстры улыбаются. Это подозрительно.

Я впервые за день улыбнулась.

— Тебе нельзя волноваться.

— А тебе можно?

За моей спиной Грэм смотрел на огонь, и его лицо отражалось в защитной решётке камина ломаными полосами.

Когда разговор закончился, я открыла папку.

Внутри лежали копии больничных карт, фотографии старого дома и листы с датами. На каждой странице повторялась одна фамилия: Маркетти.

— Это медицинские записи моей матери? — спросила я.

— Нет. Это записи моей семьи.

Он снял одну перчатку, но не положил её на стол.

— Двадцать два года назад моя мать умерла от остановки сердца. Через три месяца умер мой отец. Потом двоюродный брат, тётя, двое сотрудников. Всем поставили разные диагнозы, но симптомы были одинаковыми.

— Отравление лекарствами?

— Ты заметила.

Я провела пальцем по фотографии пожилой женщины. На краю снимка виднелась медицинская карта с моей собственной подписью.

У меня перехватило горло.

— Я видела эту женщину.

— Елену Маркетти. Ты была практиканткой в больнице Святого Винсента.

— Мне было двадцать два.

— Ты сказала врачу, что у неё признаки хронической интоксикации сердечным препаратом. Врач вырвал лист из карты и велел забыть об этом.

Я вспомнила запах дешёвого антисептика, дрожащие руки пациентки и мужчину в дорогом пальто, который тогда стоял у двери палаты. Он улыбался слишком спокойно.

— Это был ты?

— Нет. Я стоял в коридоре. Ты вышла и сказала мне: «Если вы родственник, не позволяйте им давать ей ещё одну таблетку».

Я посмотрела на него.

— Ты знал меня все эти годы?

— Я искал тебя с того дня.

Внизу хлопнула дверь. Грэм мгновенно застегнул перчатку. В его руке появился пистолет, но он держал его стволом к полу.

— Ты ждёшь кого-то? — прошептела я.

— Нет.

На лестнице послышались шаги. Один. Второй. Потом скрипнула половица у самой спальни.

Грэм встал между мной и дверью.

— Что бы ни произошло, не выходи из комнаты.

— Я не собираюсь прятаться.

— Лусиана, впервые в жизни я прошу тебя не быть храброй.

Дверь распахнулась. На пороге стоял его адвокат Мартин Кроу, бледный, с разбитой губой. В руке он сжимал маленький металлический футляр.

— Они нашли отца, — сказал он. — И он передал мне это. Но перед тем как я открою футляр, вы должны понять: человек, который двадцать два года управлял семьёй Маркетти, знает, что вы теперь здесь…

ЧАСТЬ 3

Мартин положил металлический футляр на стол. На его крышке блестела засохшая капля крови.

— Где мой отец? — спросила я.

— В участке. Он сам вошёл туда час назад и потребовал защиты.

Грэм даже не моргнул.

— А футляр?

— Он сказал, что открыть его должна только Лусиана.

Я посмотрела на Грэма.

— Почему я?

— Потому что он боялся, что я уничтожу правду, — ответил Грэм.

Я вставила ноготь в узкую щель. Металл щёлкнул. Внутри лежали две флешки, несколько фотографий и диктофон размером с зажигалку. На первой фотографии я увидела свою мать.

Она стояла у входа в больницу, молодая, в белой форме, с той самой серебряной брошью в форме кардиограммы на груди.

Я отступила.

— Откуда это?

Мартин включил диктофон. Сначала послышалось шипение, потом мужской голос.

— Если запись нашли, значит, Грэм всё-таки привёл к себе ту медсестру.

Грэм застыл. Я услышала, как у него хрустнули пальцы.

Голос продолжил:

— Елена и Томас узнали, что я меняю их лекарства. Они собирались передать счета полиции. Я добавлял вещество в таблетки маленькими дозами, чтобы смерть выглядела естественной. После их ухода семья осталась без людей, способных мне помешать.

Мартин выключил запись.

В комнате стало так тихо, что я слышала потрескивание угля в камине.

— Кто это? — спросила я.

Грэм ответил не сразу.

— Сильвио Маркетти. Мой дядя.

— Он всё это время руководил семьёй?

— Да. Он поставил меня во главе только на бумаге. Я был мальчишкой, когда увидел, как он держит мою мать за запястье, пока она умирает. Я попытался оттолкнуть его. Он схватил меня. С тех пор я не выношу чужих рук.

Его голос впервые дрогнул.

— Я думал, что докажу всё сам. Но Сильвио контролировал врачей, полицию, счета и свидетелей. Мне нужен был человек, который понимал бы медицинские следы и не принадлежал его миру.

— Поэтому ты выбрал меня.

— Поэтому я ждал тебя.

Я сжала брошь на поясе. Она впилась в кожу.

— Моя мать знала о нём?

Мартин достал последнюю фотографию. На обороте рукой матери было написано: «Спросите, кто выдаёт лекарства».

— Она собирала доказательства, — сказал Грэм. — Но погибла раньше, чем успела передать их.

Я закрыла глаза. В памяти всплыл вечер, когда мать вернулась с работы, поставила на кухонный стол сумку и сказала, что больше не хочет говорить о больнице. Через неделю её не стало.

Внизу зазвонил телефон.

Грэм поднял трубку.

— Слушаю.

Он молчал почти минуту, потом побледнел.

— Что случилось? — спросила я.

Грэм медленно опустил трубку.

— Сильвио не в участке. Он сбежал.

— Как?

Мартин посмотрел на меня, и в его глазах появился настоящий страх.

— Перед побегом он позвонил в клинику Дэнни. Сказал, что если операция состоится, мальчик умрёт вместе с семейной тайной.

Я схватила пальто.

Грэм впервые протянул ко мне руку, но остановился в нескольких сантиметрах от плеча.

— Лусиана, он едет не к Дэнни.

— Тогда куда?

— К человеку, который хранит оригиналы записей. И этот человек только что прислал мне сообщение: «Я больше не могу молчать»…