ЧАСТЬ 4 — Муж женился на моей беременной помощнице во время важнейшей сделки, но после моего звонка его мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Утром в девять часов двенадцать минут Себастьян снова позвонил мне.

Я сидела в кабинете Наоми, а между нами лежали оригиналы документов, карта памяти и распечатка банковской операции.

— Виктория, ты должна остановить это, — сказал он.

— Я ничего не начинала.

— Если ты заблокируешь перевод, сделка рухнет.

— Сделка уже завершена. Перевод не имеет ко мне отношения.

— Ты понимаешь, что делаешь? У меня жена и ребёнок!

— У тебя есть адвокат. Пусть он объяснит тебе разницу между семьёй и сообщниками.

Он тяжело задышал.

— Ты хочешь отомстить.

— Нет. Я хочу перестать отвечать за твои решения.

В этот момент в дверь кабинета постучали.

Двое следователей вошли вместе с представителем банка. На стол легло постановление на обыск помещений компании и временную блокировку счетов.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

Себастьян ещё говорил в трубку, но его голос вдруг стал далёким.

— Виктория? Ты слышишь меня?

— Да.

— Они не имеют права.

— Это ты дал им право, когда решил, что я ничего не замечу.

Я завершила разговор.

Через час мне позвонил его адвокат — тот самый человек, который много лет занимался делами семьи Хейз.

— Миссис Картер, — сказал он осторожно, — я хотел бы обсудить мировое соглашение.

— На каком основании?

— Господин Хейз считает, что между вами возможна договорённость.

— А вы видели запись?

На другом конце повисла пауза.

— Да.

— И всё ещё представляете его?

— Только до конца сегодняшнего дня.

Он отказался от дела вечером.

Глория пыталась вернуть контроль иначе. Она обзвонила родственников, соседей и даже двух членов совета директоров, утверждая, что я «сломала беременной женщине жизнь из-за ревности».

Но запись уже была передана следствию.

А потом её впервые заставили услышать собственные слова.

Это произошло в маленькой комнате для допросов в полицейском управлении. На стене гудела лампа, а под стеклом лежал пакет с вещами Себастьяна, изъятыми во время обыска.

Следователь включил аудиофайл.

Голос Глории звучал громко и уверенно:

— Виктория подпишет. Она всегда хочет казаться благородной. Скажешь ей, что Элиза потеряет ребёнка, если останется без дома.

Себастьян ответил:

— А если не сработает?

— Тогда напомни ей, что она сама не смогла стать матерью. Такие слова ломают даже самых сильных женщин.

Глория сидела напротив и слушала, как её голос возвращается к ней из динамика.

Она сначала подняла подбородок.

Потом побледнела.

— Это вырвано из контекста, — сказала она.

Следователь остановил запись.

— В каком месте контекста вы не советуете сыну использовать бесплодие жены для давления?

Глория открыла рот, но ничего не ответила.

Я сидела за стеклом и смотрела на неё. Когда-то я мечтала услышать от неё извинения. Теперь мне было всё равно.

Элиза призналась через два дня.

Она рассказала, что Себастьян обещал ей дом, деньги и место в руководстве компании. Сначала она верила, что он давно развёлся со мной. Потом увидела документы и поняла, что он лжёт, но к тому моменту уже была беременна и боялась остаться одна.

— Я не оправдываю себя, — сказала она на допросе. — Но он говорил, что Виктория всё равно бросит его после сделки.

— Он говорил вам, что брак ещё действителен? — спросила я.

— Да.

— И вы всё равно вышли за него?

Элиза заплакала.

— Я думала, что он выбрал меня.

Я не стала отвечать.

Он не выбрал её.

Он выбрал удобную ложь.

Через неделю суд запретил Себастьяну приближаться к дому и счетам компании. Попытка подделки электронной подписи и вывод средств переросли в уголовное дело. Деньги вернули, потому что банк успел остановить перевод за несколько минут до исполнения.

Его брак с Элизой признали недействительным: на момент церемонии он всё ещё состоял в браке со мной.

Глория продала дом во Флориде, чтобы оплатить адвокатов.

Себастьян потерял должность в семейной компании.

Но самым тяжёлым для него стало не это.

В день, когда он пришёл забрать личные вещи, следователь разрешил ему войти в дом под присмотром.

Я стояла в гостиной у окна.

Он прошёл мимо меня и остановился возле пустого кабинета.

На полке больше не было его фотографий. Только маленькая керамическая чашка с надломом у ручки — та самая, что осталась на столе Элизы.

Себастьян взял её.

— Ты всё оставила?

— Нет. Я оставила только то, что больше не хотела хранить.

Он посмотрел на чашку.

— Ты правда никогда меня не любила?

— Я любила человека, которым ты притворялся.

— Я мог всё исправить.

— Ты мог остановиться до того, как начал красть.

Он опустил глаза.

Потом поставил чашку обратно.

Впервые я увидела, как он понимает собственные слова. Не мои обвинения. Не решение суда. А именно свои фразы, записанные на плёнку: что я слишком занята, чтобы заметить; что меня легко сломать; что после пятницы всё будет оформлено.

Он услышал себя со стороны.

И ему нечем было ответить.

Через три месяца я переехала в Милуоки. Не потому, что хотела исчезнуть, а потому, что впервые выбирала место сама.

Моя компания открыла там новый отдел, и я стала руководить проектом без оглядки на семейную фамилию. По утрам я ездила на работу на велосипеде, по вечерам готовила суп и звонила Наоми, если день оказывался слишком тихим.

Тишина сначала пугала.

Потом стала роскошью.

Элиза родила девочку. Она не вернулась в компанию, но иногда присылала мне фотографии. Я не стала её подругой и не пыталась спасти от последствий. Однако однажды отправила ей список хороших юристов и номер женщины, которая помогала молодым матерям.

Этого было достаточно.

Себастьян писал мне дважды.

Первое письмо пришло в ноябре. Он просил встретиться и говорил, что «всё осознал».

Я не ответила.

Второе пришло в январе, когда выпал первый снег.

«Я знаю, что не заслуживаю твоего доверия. Но, может быть, ты позволишь мне хотя бы объяснить, почему я стал таким».

Я прочитала сообщение за кухонным столом. Рядом лежал рисунок моей племянницы Лили, которая гостила у меня на выходных. На нём был дом с жёлтыми окнами, красное солнце и женщина, стоящая у двери.

— Это ты? — спросила я.

Лили кивнула.

— Ты больше не грустишь?

Я посмотрела на рисунок.

— Иногда грущу.

— А почему тогда улыбаешься?

Я подумала и ответила:

— Потому что теперь знаю, куда идти.

Я открыла сообщение Себастьяна и набрала короткий ответ.

«Я не хочу встречаться. Прошу больше мне не писать».

Он сразу позвонил.

Я не подняла трубку.

Телефон замолчал.

На подоконнике стояла та самая керамическая чашка с надломом у ручки. Я забрала её из пустого кабинета не ради воспоминаний о Себастьяне. Она напоминала мне о другом: когда-то я увидела трещину и решила, что чашка всё ещё пригодна.

Теперь я не обязана держать в руках вещи, которые режут пальцы.

За окном снег ложился на велосипеды, крыши и чёрные ветви деревьев. В доме пахло корицей. На столе остывал кофе.

Я взяла чашку обеими руками и впервые не почувствовала боли.

Трещина осталась.

Но это была уже не моя жизнь.