ЧАСТЬ 4

…Я не успела задать следующий вопрос, потому что в дверь одновременно постучали двое мужчин в форме.

В гостиной стало так тихо, что я услышала, как остывает камин.

— Елена Альварес? — спросил старший.

— Да.

— Нам нужно поговорить с вами отдельно.

Николас шагнул вперёд.

— Она моя жена.

— Бывшая, — сказала я.

Он замер.

Сотрудник протянул мне папку. Внутри лежала копия распоряжения о брачном соглашении, подписанного семь лет назад человеком, которого семья считала умершим. Это был Артур Сальватьерра — дед Николаса и председатель семейного фонда.

Он не умер.

Он скрывался в закрытой лечебнице на севере страны и через доверенных лиц управлял акциями, долгами и браками наследников. Именно он настоял, чтобы Николас женился на «дочери Альварес». Ему нужна была не Люсия. Ему нужна была биологическая наследница, на которую после смерти моего отца переходил контрольный пакет строительной компании.

Моя беременность меняла всё.

Если у меня рождался ребёнок, права переходили следующему поколению, а старое соглашение теряло силу. Поэтому Артур приказал найти Люсию, вернуть её в публичное поле и заставить меня исчезнуть до официального подтверждения родства.

Николас слушал, не двигаясь.

— Ты знал хотя бы часть этого? — спросила я.

Он провёл рукой по лицу.

— Я знал, что дед хотел вернуть Люсию. Я думал, это связано с репутацией семьи.

— И поэтому защищал её на глазах у всех.

— Я не знал о ребенке.

— Ты не хотел знать обо мне. Это разные вещи.

Люсия вдруг схватила сумку и бросилась к двери.

— Я не останусь здесь.

Сотрудник перегородил ей путь.

— Вы тоже пройдёте с нами. Вопросы будут к каждому.

Она посмотрела на Николаса.

— Скажи им, что я ничего не делала.

Он открыл рот, но не ответил.

Впервые я увидела, как человек понимает: любовь не способна заменить алиби.

Через час Николасу разрешили один звонок. Он позвонил своему адвокату.

— Мне нужно, чтобы ты приехал.

— Я больше не могу вас представлять, — ответил адвокат.

— Ты не можешь бросить меня сейчас.

— Я предупреждал вас не подписывать переводы на счета Люсии. Теперь эти документы у следствия.

— Я подписывал их, чтобы защитить семью.

— Нет. Вы подписывали их, потому что не хотели слышать правду.

Николас опустил телефон. В этот момент один из следователей включил запись разговора, найденную на сервере фонда.

Из динамика прозвучал голос Николаса, записанный за неделю до пресс-конференции.

— Елена должна уехать до объявления. Если она останется, родители начнут проверку. Люсия должна выглядеть единственной наследницей, иначе всё рухнет.

В гостиной никто не дышал.

Я услышала собственный голос на записи? Нет. Только его.

Его спокойный, уверенный голос.

Тот же голос, которым он когда-то просил меня не устраивать сцен.

Николас смотрел на телефон, будто надеялся, что слова принадлежали другому человеку.

— Я говорил это не так, — прошептал он.

— Именно так, — ответил следователь.

— Я хотел выиграть время.

— Вы хотели, чтобы ваша жена исчезла.

Николас впервые посмотрел на меня без раздражения и без уверенности в том, что я останусь рядом.

— Елена, пожалуйста.

Я покачала головой.

— Я слишком долго слушала объяснения. Теперь послушай последствия.

Артура нашли через три дня. Его вывезли из лечебницы под охраной. Он признался в подделке документов, но утверждал, что не знал о моей беременности.

Это не спасло его.

Отец подал заявление о мошенничестве и незаконной передаче акций. Мерседес дала показания против собственного отца, а потом впервые за много лет пришла ко мне одна, без охраны, без подарков и без просьбы простить её.

Она стояла у двери моей маленькой съёмной квартиры и держала старую фотографию.

— Это ты в три месяца, — сказала она.

На снимке младенец спал, сжав кулачок.

— Почему вы не искали меня раньше?

— Мы искали. Но когда нашли, испугались.

— Вы испугались не за меня.

Она кивнула.

— За себя.

Это был первый честный ответ, который я от неё услышала.

Я не обняла её.

Но и дверь не закрыла.

Развод завершили через четыре месяца. Николас не спорил с условиями. Он отказался от совместного имущества в мою пользу, но деньги я оставила на отдельном счёте для ребёнка. Не как подарок. Как ответственность.

На последнем заседании он сидел через два ряда от меня.

Судья спросила, желаю ли я сохранить фамилию мужа.

— Нет, — ответила я.

Николас поднял голову.

— Елена…

Я посмотрела на него.

— Я возвращаю себе ту, которую вы все так долго пытались заменить.

Через несколько недель я переехала в Утрехт. Нашла работу в лаборатории при университете и сняла квартиру над маленькой пекарней. По утрам просыпалась от запаха корицы, а не от звонков семейных адвокатов.

Беременность проходила тяжело, но спокойно. Я научилась сама менять перегоревшие лампочки, собирать детскую кроватку и не проверять телефон каждые пять минут.

Мальчик родился в начале ноября.

Я назвала его Томасом.

Когда акушерка положила его мне на грудь, он сморщил нос и схватил пальцем край моего халата.

— Он похож на вас, — сказала она.

— Пусть будет похож.

В тот вечер я впервые не испугалась будущего.

Прошло восемь месяцев.

Томас уже ползал по ковру и сердился, когда я забирала у него деревянную ложку. На холодильнике висел его первый рисунок: зелёная клякса, жёлтый круг и множество линий, которые он называл «домом».

Николас писал мне каждую неделю.

Сначала длинные письма.

Потом короткие.

«Я хочу увидеть сына».

«Я начал лечение».

«Я понимаю, что разрушил».

Последнее сообщение пришло в декабре, когда за окном шёл первый снег.

«Разреши мне приехать. Я не прошу вернуть меня. Только дай шанс объяснить всё лично».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Ты уже всё объяснил. Теперь я выбираю тишину».

Он больше не писал.