ЧАСТЬ 4

…Я перечитала сообщение дважды, прежде чем смысл дошёл до меня.

— Кто отдал приказ первым? — спросила я.

Отец уже набирал номер.

— Всех на аэродром. Перекрыть выезды из города. И проверьте телефон Виктории по последнему сигналу.

Юрист быстро заговорила с кем-то по связи, а следователь вышел из палаты. В коридоре вспыхнули красные огни тревоги, и медсестра попросила нас отойти от двери.

Я смотрела на свою ладонь. На коже остался тонкий след от верёвки.

Ещё час назад я думала, что самое страшное — потерять ребёнка.

Теперь я понимала: человек, которому я доверяла десять лет, заранее подготовил мою смерть, а кто-то другой мог стоять над ним.

Телефон отца зазвонил.

— Говори, — бросил он.

Он слушал молча.

— Нет. Не трогайте Викторию без адвоката и записи каждого слова.

Отец закончил разговор и посмотрел на меня.

— Её нашли в старом рыбацком сарае за северной пристанью. Она требует встречи с тобой.

— Я не поеду.

— И не должна. Но она уже начала говорить.

Через двадцать минут мне включили видеозапись допроса. Виктория сидела под яркой лампой, без белой рубашки и без прежней улыбки. На её щеке темнел след от ремня безопасности.

— Джулиан сказал, что Женевьева подписала всё, — говорила она. — Сказал, что её семья никогда не станет вмешиваться, потому что она скрывает от них брак.

Следователь спросил:

— Кто предложил убийство?

Виктория отвела взгляд.

— Не Джулиан.

На записи щёлкнул выключатель лампы.

— Назовите человека.

— Его мать, Маргарет Вэнс. Она знала о фонде Женевьевы. Она сказала, что если Джулиан не получит контроль над акциями, семья потеряет компанию и всё, что у неё осталось.

Я почувствовала, как пальцы сжались в кулак.

Маргарет всегда встречала меня с объятиями и называла дочерью.

— Она была в курсе? — прошептала я.

— Она оплатила Виктории поездку и купила поддельные медицинские документы, — ответил отец. — Но теперь у нас есть признание.

Через час в клинику вошёл Джулиан. Его привели двое сотрудников. На нём была та же рубашка, в которой он стоял на берегу, только воротник был разорван, а на манжете засохла морская соль.

Он увидел меня и остановился.

— Женевьева, я могу объяснить.

— Ты дал мне таблетки.

— Я не знал, что они такие.

— Ты связал меня.

— Это была идея Виктории.

— Ты смотрел, как я истекаю кровью.

Он открыл рот, но не нашёл слов.

Следователь включил запись с причала. В палате снова прозвучал голос Джулиана:

— Волны заглушат. Через десять минут всё будет выглядеть как отказ управления.

Джулиан услышал самого себя.

Его лицо стало серым.

— Это вырвано из контекста, — прошептал он.

— В каком контексте человек желает смерти собственной беременной жене? — спросил отец.

Джулиан посмотрел на меня.

— Я любил тебя.

— Нет, — ответила я. — Ты любил доступ к моей жизни.

Он сделал шаг к кровати, но охранник остановил его.

— Подпиши бумаги о передаче управления компанией, — сказала юрист. — Иначе активы будут заморожены сегодня же.

— Вы не можете отнять у меня всё!

— Это не мы отнимаем. Это возвращается законному владельцу.

Джулиан повернулся к адвокату, который стоял у двери.

— Ты обязан мне помочь.

— Я обязан закону, — ответил тот. — И больше не являюсь вашим адвокатом.

В тот вечер Джулиана арестовали по обвинению в покушении на убийство, заговоре и финансовом мошенничестве. Викторию задержали следующей ночью. Маргарет нашли в её загородном доме, где она пыталась сжечь папку с переводами.

Пламя не уничтожило доказательства.

Оно только оставило на её пальцах чёрную сажу.

Через три дня я впервые увидела дочь. Она лежала в прозрачной колыбели, крошечная, сжатая в комочек, и держала пальцем край моего халата.

— Как мы её назовём? — спросил отец.

Я посмотрела на маленькое лицо.

— Мира.

— Почему?

— Потому что она пришла в мир через войну, но я хочу, чтобы жила в мире.

Джулиан пытался звонить из следственного изолятора. Сначала он оставлял длинные сообщения.

«Я был напуган».

«Виктория манипулировала мной».

«Ты не можешь разрушить десять лет нашей жизни».

Я не отвечала.

Потом пришло короткое письмо.

«Я всё ещё твой муж».

Я вернула его без ответа.

Через шесть недель Миру выписали. Мы переехали в небольшой дом на побережье штата Мэн, подальше от камер, инвесторов и людей, которые улыбались мне, уже подсчитывая моё наследство.

По утрам я работала в семейном фонде. Не прятала фамилию, но больше и не оправдывала её. Я занималась программой помощи женщинам, оказавшимся в опасных отношениях.

Мира спала рядом в плетёной колыбели. В комнате пахло молоком, древесиной и свежей краской.

На холодильнике висел её первый рисунок: жёлтый круг, зелёная полоса и три фигурки, державшиеся за руки.

— Кто это? — спросила я однажды.

Мира, которой уже исполнилось два года, ткнула пальцем в большую фигуру.

— Мама.

Потом в маленькую.

— Мира.

И в третью, седую и широкоплечую.

— Дедушка.

Я засмеялась и прижала её к себе.

За окном шёл первый снег.

Отец приехал с коробкой старых вещей. Среди них лежали мои часы — те самые, с поцарапанным корпусом и трещиной возле циферблата.