ЧАСТЬ 4

Я не успела ответить.

В динамиках повторили номер выхода, и люди вокруг меня двинулись к стеклянным дверям.

— Лена, вы меня слышите? — спросила женщина из клиники.

— Да.

— Ваша свекровь знала обо всём с самого начала.

Я остановилась.

Мия врезалась мне в бок.

— Мам, мы опоздаем?

Я посмотрела на часы.

— Нет. Мы успеем.

И отключила звонок.

Не потому, что мне было всё равно.

А потому, что впервые в жизни Престон и его семья должны были подождать, пока я спасу не их репутацию, а своих детей.

В клинике Престон начал звонить всем подряд.

Сначала матери.

Потом сестре.

Затем своему деловому партнёру.

— Нам нужно закрыть доступ к семейному фонду, — сказал он, ходя по кабинету. — Если Лена использует документы, всё рухнет.

Маргарет смотрела на него с таким выражением, будто перед ней стоял незнакомец.

— Ты использовал мой доступ к архиву?

Престон промолчал.

— Ответь мне.

— Я хотел защитить семью.

— Ты хотел получить сына любой ценой.

— Я хотел наследника!

Его голос ударился о стеклянные стены и вернулся к нему самому.

Бриэль сидела у окна, прижав к животу пальцы.

— А я? — спросила она. — Я была частью твоей семьи или только сосудом для наследника?

Престон открыл рот, но не ответил.

Это молчание сказало больше любых признаний.

На выходе из клиники его уже ждал сотрудник службы безопасности суда. Он передал ему конверт с уведомлением о временном запрете любых контактов с детьми до рассмотрения дела.

Престон даже не взглянул на бумагу.

— Я отец этих девочек.

— Тогда вам следовало помнить об этом до того, как вы отказались от них в присутствии суда.

— Я был в стрессе.

— Ваши слова записаны.

Через час Престон оказался в переговорной комнате адвокатского бюро. Эдвард Мейсон сидел напротив, сняв очки.

— Я могу помочь вам с имущественными вопросами, — сказал он. — Но от заявления о детях я отказываюсь.

— Ты не понимаешь. Лена увозит их в другую страну.

— С вашего письменного согласия, которое вы подписали утром.

— Я не думал, что она действительно уедет.

— Именно это и будет сказано в суде.

Престон сжал кулаки.

— Я не позволю ей уничтожить меня.

— Вас уничтожила не Лена. Вас уничтожила фраза, которую вы произнесли, когда были уверены, что никто не заставит вас услышать её снова.

Он нажал кнопку на столе.

На экране включилась запись из зала суда.

Сначала слышался голос посредника.

Потом мой.

Затем голос Престона — сухой, раздражённый, уверенный:

— Забирай девочек, Лена. У меня будет сын.

В переговорной стало тихо.

Престон слушал себя, не двигаясь.

Его собственный голос звучал хуже, чем он помнил. В нём не было ни усталости, ни случайной злости. Только равнодушие.

Запись закончилась.

— Вы слышите? — спросил Эдвард.

Престон смотрел на чёрный экран.

— Я не это имел в виду.

— Но вы это сказали.

В тот вечер я уже сидела в самолёте. Мия спала, положив голову мне на колени. Элли держала бумажный самолёт и смотрела в иллюминатор.

— Мам, а если новый дом будет не таким красивым?

— Он будет настоящим.

— А если папа позвонит?

— Мы ответим, если захотим.

Элли подумала и кивнула.

Я достала из сумки тканевый чехол с жёлтой звездой. Паспорта лежали внутри, рядом с посадочными талонами.

Эта маленькая вещь пережила суд, развод и три месяца страха.

Мия сшила её неровными стежками, потому что тогда ещё не умела держать иглу. Жёлтая звезда получилась кривой, с одним длинным лучом, уходившим в сторону.

Я провела по ней пальцем.

Впервые за одиннадцать лет мне не нужно было думать, что почувствует Престон.

Через две недели состоялось первое заседание.

Он пришёл в тёмном костюме, с новым адвокатом и лицом человека, который всё ещё надеется договориться.

Я пришла с папкой медицинских документов, заявлением клиники и нотариально заверенной записью.

Маргарет тоже была там.

Она не смотрела на сына.

Когда судья спросила, почему она подписала запрос на использование донорского материала, Маргарет заплакала.

— Я боялась, что мой сын никогда не станет отцом, — сказала она. — И думала, что если у него появится мальчик, он снова станет счастливым.

— А мои дочери? — спросила я.

Она закрыла лицо руками.

— Я считала, что они уже достаточно получили.

Я не стала кричать.

В этом больше не было смысла.

Дело закончилось через три месяца. Престону запретили вмешиваться в медицинские решения детей и обязали выплачивать содержание. Суд отдельно признал, что его отказ от дочерей был добровольным и не освобождал его от ответственности.

Маргарет потеряла должность в семейном фонде после внутренней проверки.

Бриэль уехала к сестре и подала заявление о расторжении отношений с Престоном ещё до рождения ребёнка. Она не хотела, чтобы мальчик появился на свет наследником чужой лжи.

Престон пытался вернуть контроль.

Он писал мне ночью.

«Я всё исправлю».

«Девочкам нужен отец».

«Давай начнём сначала».

Я не отвечала.

Потом он прислал фотографию пустой детской комнаты. На стене всё ещё висела карта мира, которую Мия нарисовала в семь лет. В углу стояла коробка с её деревянными фигурками.

Я поняла, что он наконец увидел пустоту.

Но увидеть её — не значит иметь право снова войти.

Через пять месяцев после развода мы жили в небольшом прибрежном городе. Я работала в архитектурном бюро и каждый вечер возвращалась домой пешком, потому что хотела чувствовать под ногами настоящую землю.

У нас была квартира с широкими окнами.

По утрам пахло хлебом из пекарни на первом этаже.

Мия ходила в школу, где никто не называл её «старшей дочерью Престона Хейла». Элли записалась на рисование и однажды принесла домой картину: три фигуры стояли у моря, держась за руки.

— Кто это? — спросила я.

— Мы, — сказала она. — Я, Мия и ты.

— А где папа?

Элли взяла зелёную кисть и добавила к горизонту маленькую точку.

— Он далеко. Там, где люди сами остаются.

Я отвернулась к окну, чтобы девочки не увидели, как у меня дрогнули губы.

Первый снег выпал в декабре.

Мия выбежала во двор без шапки, а Элли кричала, что снег похож на сахарную пудру.

Я стояла у двери, держала в руках тот самый тканевый чехол и слушала их смех.

Телефон зазвонил.

На экране снова появилось имя Престона.

Я ответила не сразу.