ЧАСТЬ 4 — Я вернулся домой, чтобы уволить няню, но увидел в её руках бумаги — и моя сестра вдруг перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я не поехал в клинику один.

Через пять минут Даниэль вызвал полицию, а ещё через десять мы уже сидели в его машине. Альму я попросил остаться с мальчиками и охранником.

— Если я не вернусь к шести, звоните в службу защиты детей, — сказал я ей.

— Вы вернётесь, — ответила Альма.

— Откуда такая уверенность?

Она поправила на плечах Николаса бордовый шарф Марианы.

— Потому что ваши сыновья ждут вас у окна.

Эти слова удерживали меня всю дорогу.

Клиника находилась на окраине города. В четыре сорок утра коридоры пахли хлоркой и холодным кофе. Нас встретила бывшая медсестра Марианы — Эстела Руис. Она держала в руках металлическую коробку с ржавой защёлкой.

— Это принадлежало вашей жене, — сказала она.

— Почему вы не отдали её мне раньше?

Эстела опустила глаза.

— Мне угрожали. Сказали, что если я заговорю, мой сын потеряет работу.

Даниэль поставил коробку на стол.

— Кто угрожал?

— Ребекка. Но она была не одна.

Внутри лежали копии медицинских записей, квитанции и флеш-накопитель. На самом дне я нашёл бумажный браслет пациента с именем Марианы и датой её последней госпитализации.

Физическая мелочь.

Но от неё меня затрясло сильнее, чем от любой фотографии.

Эстела включила запись.

Мы услышали голос Ребекки, записанный в комнате отдыха персонала.

— Мариана всё равно не переживёт неделю. Нужно, чтобы Санти выглядел неспособным заботиться о детях.

Другой голос спросил:

— А если он проверит дату письма?

— Он не проверит. Он доверяет мне. После похорон я заберу бумаги, оформлю опеку и переведу деньги через компанию посредника.

Я узнал второй голос.

Это был Томас Вела — финансовый директор моей фирмы.

Именно он месяцами убеждал меня, что дела идут плохо и мне нужно продать часть бизнеса, чтобы оплатить лечение Марианы.

Я сел на стул.

— Они хотели забрать не только деньги детей.

Даниэль кивнул.

— Томас вывел средства через три подставные компании. Ребекка должна была получить контроль над наследством, а он — долю в вашей фирме.

В ту же минуту зазвонил телефон Даниэля. Он включил громкую связь.

— Я у дома Феррера, — сообщил полицейский. — Ребекка попыталась уехать. В её машине обнаружены оригиналы документов и печать компании.

Я закрыл глаза.

Впервые за восемь месяцев мне не пришлось защищать Ребекку от последствий её поступков.

Когда мы вернулись домой, она сидела в гостиной между двумя полицейскими. Томаса привезли через час. Он был в дорогом пальто, но выглядел так, словно постарел за одну ночь.

— Санти, мы можем всё исправить, — сказал он.

— Что именно?

— Деньги. Документы. Ребекка просто запуталась.

— А ты?

Он промолчал.

Даниэль положил на стол телефон и включил запись из клиники. Голос Томаса прозвучал снова:

— Если он сломается, фирма достанется тем, кто сможет ею управлять.

Томас смотрел на собственное лицо в отражении чёрного экрана. Потом медленно сел.

— Я не думал, что ты это услышишь.

— Ты говорил это не мне. Но теперь услышал сам.

Ребекка заплакала.

— Я была сестрой Марианы. Я имела право…

— Ты имела право горевать, — перебил я. — Но не имела права превращать её смерть в сделку.

Полиция увела их до полудня. Суд позже заморозил счета, вернул деньги в трасты мальчиков и подтвердил завещание Марианы. Томас признал часть обвинений, чтобы избежать более тяжёлого срока. Ребекка не признала ничего, но доказательства говорили за неё.

Я не пришёл на её первое заседание.

Мне больше не нужно было видеть, как рушится её жизнь.

Через неделю я вошёл в кабинет Марианы. Там всё оставалось на своих местах. На полке стояла её чашка с трещиной возле ручки. В ящике лежала серебряная подвеска в форме домика.

А на вешалке пустовало место, где раньше висел бордовый шарф.

Николас забрал его себе.

— Мама оставила его мне, — сказал он.

— Да.

— А ты не уйдёшь, как она?

Я опустился перед ним на колени.

— Я не могу обещать, что никогда не умру. Но могу обещать, что каждый день буду возвращаться к тебе, пока мне это позволено.

Он подумал и обнял меня за шею.

— Тогда возвращайся до ужина.

— Буду стараться.

Через три месяца я продал часть компании, отказался от дома в Сапопане и переехал с мальчиками в небольшой город у озера. Там было меньше охраны, меньше пустых комнат и больше солнца на кухонном полу.

Я начал работать в новом проекте сам. По утрам проверял чертежи, днём забирал детей из школы, а вечером готовил им макароны, которые всегда пригорали с одной стороны.

Альма осталась с нами.

Она больше не называла себя служанкой. Я оформил её как управляющую домом и помощницу по детям, но она по-прежнему ворчала, если я складывал игрушки не в те коробки.

Лео научился читать и подписал рисунок: Папа, я, Бруно, Николас и тётя Альма.

Мариану он нарисовал в небе.

В первый день зимы мальчики выбежали во двор и поймали ладонями редкие снежинки. Николас стоял в своём бордовом шарфе, который уже стал слишком коротким.

— Папа, мама видит снег? — спросил он.

Я посмотрел на белые крыши.

— Думаю, да.

— Тогда ей нравится?

— Ей нравится, что мы смеёмся.

В тот вечер пришло сообщение от Ребекки. Она писала из другого города. Просила встретиться, говорила, что всё поняла, что Мариана не хотела бы видеть нас врагами.

Я прочитал сообщение дважды.

Потом ответил:

— Я не желаю тебе зла. Но возвращаться в нашу жизнь ты не будешь.

Она написала ещё три раза.

Я больше не отвечал.

На следующий день Николас попросил меня пришить к шарфу новую кисточку. Я достал иглу, тёмно-красную шерстяную нить и долго подбирал оттенок, чтобы он совпал с выцветшей тканью.

Мальчики сидели рядом и спорили, кому достанется последняя мандариновая долька.

В доме пахло корицей.

На стене висела фотография Марианы, а под ней — рисунок Лео.

Я завязал узел на шарфе и передал его Николасу.

Он обернул его вокруг шеи, посмотрел на меня и улыбнулся.

— Теперь он снова как новый.

Я поправил край ткани.

— Нет, сынок. Теперь он наш.

И впервые за долгое время дом не хранил прошлое — он хранил нас.