ЧАСТЬ 4

…— Кто сообщил им о моём приезде? — спросила я.

Орлов не ответил сразу.

Ворота закрылись за нашими спинами с тяжёлым металлическим гулом. Мать вздрогнула. Дерек схватился за телефон, но связи на территории не было.

— Отдайте аппарат, — сказала майор Соколова.

— Вы не имеете права.

— Сейчас имею.

Дерек посмотрел на мать, ожидая помощи. Впервые она не бросилась его защищать.

Орлов принял новый звонок.

— Да, слушаю… Понял. Нет, никого не выпускайте.

Он положил трубку и обратился ко мне:

— Утечка прошла через временный пропуск. Его оформил помощник господина Росса. Но запрос пришёл с почты вашей матери.

Мать подняла подбородок.

— Я не отправляла никаких запросов.

Соколова повернула к ней планшет.

— Письмо отправлено с вашего телефона в семь сорок две утра.

— Телефон был у Дерека.

Дерек резко обернулся.

— Ты сама дала его мне.

— Только на пять минут.

— На двадцать, мама.

— Замолчите оба, — сказала я.

Они действительно замолчали.

Это было непривычно. В нашем доме я всегда говорила последней только тогда, когда требовалось убрать со стола.

Адвокат Дерека приехал через сорок минут. Его звали Павел Миронов. Он вошёл в комнату для опросов, положил на стол кожаную папку и сразу понял, что всё хуже, чем ему описывали.

— Моего клиента обвиняют в попытке доступа к закрытой информации? — спросил он.

— Пока мы проводим проверку, — ответил Орлов.

Соколова включила запись из машины.

Голос матери разнёсся по комнате:

— Елена всю жизнь делает то, что я скажу.

Следом прозвучал голос Дерека:

— А если не впустит?

Я сидела неподвижно. На столе передо мной лежал медный компас. В треснувшем стекле отражался белый свет лампы.

Запись закончилась.

Павел медленно снял очки.

— Дерек, это вы?

— Это монтаж.

— Ваш телефон изъят. Запись подтверждена камерой и журналом доступа.

— Вы мой адвокат, — прошептал Дерек.

— Именно поэтому я сейчас советую вам не произносить больше ни слова.

Мать вскочила.

— Вы должны защищать моего сына!

— Я защищаю его право не уничтожить себя окончательно. Но если вы продолжите говорить, мне придётся отказаться от дела.

Она замерла.

Я впервые увидела, как человек, привыкший покупать внимание, сталкивается с тем, что деньги не возвращают власть.

Дерек посмотрел на меня.

— Ты правда позволишь им посадить меня?

— Я никому не позволяю. Ты сам приехал с устройством для копирования документов.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

— Ты думал, что я снова промолчу.

Он опустил глаза.

Позже, в кабинете следователя, ему включили запись ещё раз. Не ту, где он говорил о контракте, а ту, которую мать произнесла у ворот несколькими часами раньше:

— Она просто моя гостья. Сидит за бумагами.

Дерек слушал молча.

— Это не я сказал, — пробормотал он.

— Нет, — ответила я. — Это сказала мама.

— Но я смеялся.

— Да.

Он закрыл лицо руками. И в этой позе вдруг стал похож на мальчика с пластмассовым кубком, которого мать когда-то носила по кухне как победителя.

Следующие три дня прошли в звонках, протоколах и обысках. Мать звонила мне девятнадцать раз.

Сначала она требовала.

— Отзови показания.

Потом плакала.

— Я не хотела тебе зла.

Потом обвиняла.

— Если бы ты была нормальной дочерью, этого бы не случилось.

На четвёртый день она прислала сообщение: «Мы всё ещё семья».

Я не ответила.

Во время проверки нашли не только письмо академии. В старом семейном шкафу обнаружилась копия моего заявления и расписка о переводе денег. Отец подготовил всё заранее. Он хотел, чтобы я уехала учиться.

Мать спрятала документы в коробку из-под рождественских украшений.

Когда следователь спросил, почему, она сказала:

— Я боялась остаться одна.

Я ей поверила.

Но страх не делает украденную жизнь менее украденной.

Дереку предъявили обвинение в незаконной попытке получить закрытые сведения и использовании поддельного приглашения. Компания лишилась контракта, а её руководитель уволил его ещё до окончания проверки.

Мать не попала под арест. Она подписала соглашение о сотрудничестве и вернула деньги, которые оставались на её счёте. Но дом, купленный на средства моего отца, пришлось продать, чтобы покрыть долги и расходы по делу.

Я не забрала его.

Мне не нужен был дом, где мои грамоты убирали в шкаф, а чужие кубки ставили под лампу.

Через две недели я приехала туда одна. В гостиной стоял пустой прямоугольник на стене: мать сняла фотографию Дерека, чтобы забрать её с собой. На полке осталась только пыль и круглый след от его первого кубка.

В моей комнате было ещё пустее.

На подоконнике лежала детская модель эсминца. Отец когда-то починил её после того, как я случайно сломала мачту. Рядом нашлась старая коробка с формой для пирога, в которой я хранила письма.

Я открыла её и увидела медный компас.

Тот самый.

Крышка была исцарапана моими инициалами. Стекло треснуло, но стрелка всё ещё упрямо показывала север.

Я положила компас в карман и больше ничего не взяла.

Через семь месяцев я ушла с должности и переехала в небольшой приморский город. Не потому, что мне надоело служить. Просто впервые захотела выбрать место сама.

Я стала советником в учебном центре для молодых офицеров. По утрам покупала хлеб в одной и той же пекарне, гуляла вдоль гавани и оставляла рабочие документы в кабинете до вечера.

Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к тишине.

Моя племянница Лиза иногда приходила ко мне после школы. Однажды она заметила компас на столе.

— Он сломан?

— Немного.

— Тогда почему ты его не выбросишь?

Я посмотрела на треснувшее стекло.

— Потому что он всё равно знает, куда идти.

Лиза подумала и нарисовала рядом корабль с огромными жёлтыми окнами.

— Это твой корабль, — сказала она. — На нём никто не остаётся один.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

В ноябре пришло последнее письмо от матери. Она просила встретиться в кафе у вокзала. Писала, что врачи нашли у неё проблемы с сердцем, что Дерек уехал в другой штат, что дом продан и ей негде жить.

В конце стояло: «Я всё ещё могу стать твоей матерью, если ты позволишь».

Я долго держала письмо в руках.

Потом написала один ответ.

«Я больше не буду жить внутри твоего страха. Желаю тебе помощи и спокойствия, но возвращаться в прежнюю роль не стану».

Я не отправила ей денег.

Не позвонила.

И впервые не почувствовала за это вины.

В тот вечер выпал первый снег. Я вышла на крыльцо учебного центра, достала медный компас и открыла крышку.

Стрелка дрогнула, словно искала правильное направление, а потом остановилась.

За моей спиной светились окна, внутри смеялись молодые офицеры, а на холодильнике в маленькой съёмной квартире Лизы лежал рисунок корабля.

Я закрыла компас ладонью.

И пошла туда, куда выбрала сама.