Я нарушила запрет и вошла в детскую мафиозного особняка, а когда ребёнок сделал первый глоток, его отец побледнел

В тот момент, когда Лоренцо Росси прижал пистолет к моей груди, его умирающий сын лежал у меня на руках и впервые за несколько недель глотал молоко.

Я стояла посреди детской босиком, потому что один тапок потеряла у кроватки, а второй зацепился за край ковра. Маттео цеплялся крошечными пальцами за ворот моей форменной блузки. Его дыхание было таким слабым, что я боялась даже пошевелиться.

— Уберите руки от моего сына, — произнёс Лоренцо.

— Если я уберу, он снова перестанет дышать.

Его палец замер на спусковом крючке. В комнате пахло лекарствами, детской присыпкой и недопитым вином. На столике возле кресла стоял бокал ночной няни, и на его краю блестела жирная красная помада.

Маттео снова сделал глоток.

Я услышала это так ясно, будто звук раздался у самого моего сердца.

Три недели назад я похоронила Эмму, хотя сама не могла поверить, что хороню собственного ребёнка. Бывший муж столкнул меня с лестницы за шесть дней до родов. Он был пьян, зол и кричал, что я разрушила ему жизнь. Эмма родилась слишком рано и не успела сделать ни одного вдоха.

Зато моё молоко пришло вовремя.

Оно болело во мне, как насмешка. Я прятала прокладки под подушкой и выходила на работу в чужой форме, потому что счета не ждали траура. В особняке Росси мне платили достаточно, чтобы снимать комнату и покупать лекарства от боли.

Правила были простыми: не смотреть охране в глаза, не разговаривать с хозяином и никогда не заходить в детскую.

Я нарушила последнее правило в два часа семнадцать минут ночи.

Сначала услышала тонкий плач. Потом — тишину. Такую тишину, от которой у меня свело живот.

Я поднялась наверх и увидела няню Марию, спящую в кресле. Её голова свисала набок, а рядом стояла открытая бутылка вина. Маттео дрожал в кроватке, худой, как птенец после грозы.

— Тише, маленький, — прошептала я, прижимая его к себе. — Я здесь.

Он повернул голову к моей груди.

Я должна была позвать охрану. Должна была убежать. Но его губы коснулись ткани, и во мне прорвалась боль, которую я держала взаперти двадцать один день.

— Прости меня, Эмма, — выдохнула я.

Маттео начал сосать.

Один раз.

Второй.

Потом его горло дрогнуло, и он проглотил.

Монитор возле кроватки, до этого пищавший короткими тревожными сигналами, вдруг зазвучал ровнее. На экране пульс поднялся с восьмидесяти до девяноста шести.

Я плакала молча, когда дверь распахнулась.

Лоренцо вошёл с оружием в руке. За ним остановились двое охранников.

— Отойди от него.

— Посмотрите на экран.

— Я сказал, отойди!

— Он ест. Разве вы не видите?

Лицо Лоренцо оставалось каменным, но взгляд метнулся к монитору. Потом к Маттео. Потом к бокалу.

Я осторожно повернула голову.

— Ваш сын не отказывается от еды, господин Росси.

— Тогда что происходит?

— Кто-то делает так, чтобы он не мог есть.

В комнате стало холоднее.

— Ты обвиняешь мою няню?

— Я обвиняю того, кто подмешивает что-то в его питание или лекарства. Но сначала нужно проверить всё.

Лоренцо шагнул ко мне. Я почувствовала запах табака и дождя от его пальто.

— Откуда у простой уборщицы такие мысли?

— Оттуда, где женщина каждый день смотрит, как её ребёнок умирает.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Но тут дверь за моей спиной внезапно захлопнулась.

Щёлкнул засов.

Снаружи.

Маттео перестал сосать и тихо застонал. Один из охранников рванул ручку, но дверь не поддалась.

А затем из коридора раздался шёпот, от которого кровь застыла у меня в жилах:

— Анна… если хочешь увидеть рассвет, положи ребёнка на кровать и отойди от окна…

ЧАСТЬ 2

Шёпот стих, но его смысл остался в комнате, словно запах дыма после пожара. Я прижала Маттео крепче и отступила от окна. Лоренцо поднял пистолет к двери.

— Кто там? — крикнул он.

Ответом стал тихий скрип половиц.

— Откройте, — приказал Лоренцо.

— Не открывайте, — прошептала я.

Он резко посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что тот, кто запер нас, хочет, чтобы вы вышли.

Охранник Нико достал телефон, но экран сразу погас. В особняке отключился свет. Только аварийная лампа у кроватки заливала комнату янтарным кругом.

Маттео закашлялся.

Я почувствовала на его губах горечь и увидела на белом воротнике маленькое влажное пятно. Не молоко. Что-то прозрачное, с резким лекарственным запахом.

— У него на коже это было раньше? — спросила я.

— Нет, — ответил Лоренцо.

— Тогда почему вы смотрите на меня так, будто это я его отравила?

— Потому что ты оказалась рядом с ним в ту самую ночь, когда он впервые начал есть.

Его обвинение ударило сильнее, чем я ожидала. Я вспомнила все взгляды внизу: охрана, экономка, повар. Для них я была чужой женщиной, которая появилась в доме вместе с бедой.

— Если бы я хотела причинить ему вред, я бы не подняла его из кроватки.

— Люди делают многое, когда им платят.

— А сколько стоит человеческая жизнь, господин Росси?

Он не ответил.

В три часа ночи дверь наконец открылась. На пороге стояла Мария, ночная няня. Её лицо было белым, а в руке она держала связку ключей.

— Я не запирала вас, — сказала она.

— Тогда кто это сделал? — спросил Лоренцо.

Мария посмотрела на меня, и её взгляд задержался на Маттео.

— Я не знаю.

— Врёшь, — тихо сказал Лоренцо.

Он схватил её за запястье. На коже Марии виднелись свежие красные следы, будто кто-то недавно держал её слишком крепко.

— Отпустите, — попросила она. — Я ничего не делала.

— Тогда объясни, почему в твоём бокале нашли следы успокоительного.

Мария побледнела.

Я посмотрела на вино. В голове всплыл момент, когда она вечером сама наливала себе напиток, а потом попросила меня принести из кухни чистую бутылку.

— Она могла выпить сама, — сказала я.

— Или хотела, чтобы все так подумали, — отрезал Лоренцо.

Утром в особняк приехал доктор Савельев. Он осмотрел Маттео, взял кровь и долго молчал, глядя на меня.

— Ребёнок истощён, но рефлекс глотания сохранён, — сказал он. — Это странно. Если бы он действительно не мог есть, состояние было бы другим.

— Значит, ему мешают, — ответила я.

Доктор поправил очки.

— Возможно. Но я не нашёл следов обычного отравления.

— Проверьте смеси, лекарства и воду, — попросила я. — Всё, что попадает в его комнату.

Лоренцо стоял у окна, сжимая серебряную погремушку. На ней была выгравирована дата рождения Маттео. Металл в его руке тихо звенел.

— Никто не покидает дом, — приказал он.

— Тогда вы запираете не только виновного, — сказала я. — Вы запираете и меня.

— Тебе есть чего бояться?

— Мне есть кого защищать.

В тот же вечер я нашла под матрасом детской тонкую бумажную ленту. На ней были записаны часы кормлений, но возле каждого времени стояли странные отметки: маленькие чёрные кресты.

Я спрятала ленту в карман фартука.

Через минуту в коридоре появился Нико.

— Хозяин требует, чтобы ты немедленно спустилась в кабинет.

— Зачем?

— Он нашёл кое-что в твоей комнате.

Кабинет находился на первом этаже. На столе Лоренцо лежала моя сумка, раскрытая наизнанку. Рядом — фотография Эммы, которую я носила в кошельке.

— Где ты взяла это? — спросил он.

— Это моя дочь.

— Нет. Я спрашиваю про записку.

Он бросил на стол маленький листок. На нём было написано: «Маттео должен замолчать до конца недели».

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Я никогда этого не видела.

— Зато почерк похож на твой.

— Вы правда думаете, что я бы написала такое после того, как потеряла собственного ребёнка?

Лоренцо приблизился. Его тень накрыла фотографию Эммы.

— Я думаю, что ты появилась в моём доме не случайно.

В этот момент на столе зазвонил телефон. Лоренцо ответил, не отводя от меня взгляда.

— Говори.

Он слушал всего несколько секунд. Потом его лицо стало неподвижным.

— Что случилось? — спросила я.

Он медленно положил трубку.

— Лаборатория прислала результаты анализа вина и смеси.

— И?

Лоренцо открыл папку, но прежде чем достать бумаги, в дверь постучали три раза. Вошёл человек, которого я никогда раньше не видела. Он наклонился к хозяину и прошептал:

— В подвале нашли скрытую камеру. Она записывала детскую с первого дня…

Лоренцо посмотрел на меня, затем на папку, и его рука впервые дрогнула…

ЧАСТЬ 3

Лоренцо не открыл папку. Он резко развернулся к человеку у двери.

— Кто установил камеру?

— Пока не знаем. Но запись велась непрерывно. С первого дня.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям. Значит, кто-то не просто вмешивался в кормление. Кто-то наблюдал за каждым движением ребёнка и ждал, когда он умрёт.

В подвал мы спустились в четыре утра. Воздух пах сыростью, бензином и каменной пылью. За стеллажом с ящиками Нико нашёл маленькую камеру, спрятанную в корпусе старого датчика дыма.

На экране ноутбука появилось изображение детской.

Первая запись была датирована днём рождения Маттео.

Мы увидели Марию. Она входила в комнату, брала бутылочку и меняла её местами с другой. На второй записи она выливала часть смеси в раковину. На третьей — добавляла в молоко несколько капель из коричневого флакона.

Лоренцо сжал кулаки.

— Увеличь изображение.

Нико подчинился.

На флаконе была эмблема частной клиники, где работала жена доктора Савельева.

— Это не доказывает, что доктор замешан, — сказала я.

— Ты всё ещё его защищаешь? — спросил Лоренцо.

— Я защищаю правду. Иначе вы просто застрелите первого удобного человека.

Он посмотрел на меня так, будто впервые услышал не служанку, а равную.

В этот момент Маттео застонал в переносной люльке. Я подняла его и почувствовала, как он ищет мою грудь. На этот раз Лоренцо ничего не сказал.

Через час мы были в клинике. Врач взял образец молока, смеси и жидкости из коричневого флакона. Я сидела на жёстком стуле, сжимая край своего фартука. В его нижнем шве я всё ещё хранила ленту с чёрными крестами.

— Результаты готовы, — сказала врач, войдя в кабинет.

Лоренцо встал.

— Говорите.

— В смеси обнаружено вещество, вызывающее сильную сонливость, потерю аппетита и угнетение глотательного рефлекса. В малых дозах оно не убивает сразу. Оно медленно истощает ребёнка.

Я закрыла рот ладонью.

— А в моём молоке? — спросила я.

Врач покачала головой.

— Ничего опасного. Более того, анализ показывает, что именно ваше молоко помогло ему восстановить рефлекс глотания.

Лоренцо застыл.

— Значит, она не отравила его.

— Она спасла его, — ответила врач.

Слова повисли между нами.

Я посмотрела на Лоренцо.

— Я говорила вам. Он не отказывался есть. Ему не давали возможности.

В кабинет ввели Марию. Двое охранников держали её за руки. Она плакала, но слёзы не вызывали во мне прежней жалости.

— Кто приказал? — спросил Лоренцо.

— Я не хотела причинять ему вред.

— Кто приказал?

— Мне платили.

— Кто?

Мария посмотрела на меня.

— Женщина, которая сказала, что после смерти Маттео хозяин потеряет всё.

— Имя.

— Вивиана Росси.

Лоренцо отступил, будто его ударили.

Вивиана была его мачехой, женщиной, управлявшей домом после смерти его отца. Именно она настояла на найме Марии и именно она каждый день приносила Маттео лекарства.

— Почему? — спросил Лоренцо.

Мария всхлипнула.

— Вивиана хотела, чтобы вы подписали документы о передаче доли компании её сыну. Она сказала, что если Маттео умрёт, вы сломаетесь и согласитесь.

Лоренцо медленно повернулся ко мне.

— А записка в твоей комнате?

— Подброшена, чтобы обвинить меня.

Нико поднял голову от ноутбука.

— Хозяин, на записи видно, как Вивиана входит в комнату Анны вчера вечером.

На экране женщина открыла мою сумку и положила листок рядом с фотографией Эммы.

Я увидела собственное лицо на записи камеры и поняла, насколько близко была к тюрьме или могиле.

Лоренцо подошёл к окну клиники. Его плечи впервые выглядели не сильными, а уставшими.

— Я обвинял не того человека, — сказал он.

— Вы хотели обвинить кого-нибудь, чтобы не признать, что враг жил рядом.

Он повернулся.

— Что я могу сделать?

Я хотела ответить, но телефон врача зазвонил. Она выслушала сообщение, затем протянула аппарат Лоренцо.

— Это из дома.

Он приложил телефон к уху.

— Говори.

Лицо Лоренцо стало серым.

— Вивиана исчезла. И она забрала с собой второй флакон.

Врач посмотрела на Маттео, затем на меня.

— Если она успеет добраться до ребёнка, он может не пережить следующую дозу.

Лоренцо схватил пальто.

— Мы возвращаемся.

Но прежде чем он открыл дверь, на его телефон пришло сообщение. Он прочитал его и замер.

Там была фотография Эммы из моего кошелька и короткая фраза: «Ты спасла не того ребёнка, Анна. Теперь мы заберём единственное, что осталось у тебя…»